Страница 3 из 4
Будучи одним из самых выдающихся русских богословов последнего времени и строгий монах в своей личной жизни, Заместитель, а затем Патриарх Сергий несомненно знал, что этот вопрос, для него лично, - вопрос духовной жизни или духовной смерти. Он с этим вопросом стоял перед Богом, в Котором он бесспорно признавал своего конечного Судию. Намек на то, как он понимал свой церковный "выбор", можно, вероятно, найти в его статье "Есть ли у Христа наместник в Церкви?". Эта статья была напечатана в журнале Московской Патриархии уже во время войны (1944, №2) и перепечатана непосредственно за текстом "Послания" 1927 г. в сборнике "Патриарх Сергий и его духовное наследство" (Москва, 1947). Знакомый, в Советской России, метод иносказания и намека связывает эти два документа вместе. В своей статье под видом (умеренной) полемики с католическим учением о папе как о "наместнике" Христа патриарх Сергий сначала определяет "главную опасность" для апостолов и их преемников: "как бы этот мир своими соблазнами не увлек и не довел до измены Истине" (с.64-65). Под Истиной он, несомненно, разумеет Истину о Боге, о Христе и о конечной судьбе человека. Затем главной темой статьи является утверждение, что Главой Церкви всегда будет Сам Христос. "С удалением Его остается лишь форма Церкви, пустая, безблагодатная и неспасительная", т.ч.
"замена Христа кем-либо другим не только неприемлема, но и не лишена даже значительной доли кощунства для чуткой христианской совести" (с.66-67).
Наше истолкование статьи может быть субъективно, но нам кажется, что автор довольно прозрачно говорит своим критикам: "Я себя папой не считаю; на непогрешимость не претендую; не соблазняйтесь тому, что и я говорю неправду; Сам Христос ведет Церковь; Он один никогда не лжет; я только сохранил Церковь, Его Невесту, в которой сила Его таинств и Его благодати; Он не оставит Свою Церковь". Таково богословское оправдание сергиевской "двусмысленности".
Страшные тридцатые годы не оправдали надежд "сергиевской" Патриархии. К 1938 г. Патриарший Синод уже не существовал: трое из его восьми членов были расстреляны; все архиереи, кроме четверых, - в тюрьмах или ссылке. Число патриарших приходов во всей России не превосходило сотни. Только в 1943-1944 гг. последовало "воскресение", исчезновение обновленчества, возвращение многих сосланных церковников, публичное покаяние почти всех возглавителей обновленческого раскола (при непризнании действительности их таинств) и воссоздание после войны мощной церковной организации с более чем 20000 приходов. Сам патриарх Сергий не дожил до полного торжества своей "линии", но недаром - опять же символически - Поместный Собор 1945 г., избравший патриарха Алексия, собрался в храме Воскресения в Москве: как в 380 г. в Константинополе св. Григорий Богослов, в своей церкви Воскресения, провозглашал победу Православия после шестидесяти лет арианских смут, так Русская Церковь торжествовала над обновленчеством.
Но опять же цена за победу была дорога: Церковь все же была "плененной". С 1927 и 1931 гг. от нее "отмежевались" главные заграничные епархии: Западно-Европейская и Американская, отказавшиеся от абсурдного и формально невозможного для них требования "лояльности" советской власти [1]. Будучи теперь "на виду" у мира, Московская Патриархия стала усердно поддерживать в международных отношениях позиции сталинской политики.
Как хорошо показано в книге американского историка Вильяма Флечера (вообще настроенного благоприятно к митрополиту Сергию), "Сергиевская" линия привела к тому, что Церковь должна была постоянно искать новых и новых доказательств своей полезности Советскому государству, чтобы этим избежать ликвидации, а иногда и добиться открытия новых храмов. Тонкая духовно-богословская мысль Местоблюстителя Сергия, сформировавшаяся в страшные годы, когда нужно было думать, как дожить до завтрашнего дня, вряд ли предвидела открытую и тяжеловесную поддержку советской политике со стороны представителей Патриархии, ставшую нормой в сороковые и пятидесятые годы. Но все же этой ценой покупалась возможность богослужения в тысячах храмах, проповедь Слова Божия миллионам людей и воссоздание духовных школ. Безразличные к заграничным заявлениям архиереев толпы народа имели снова доступ к таинствам, к древнему, законному, подлинному, каноническому Православию. В рядах епископата, духовенства и профессуры духовных школ находили место бывшие исповедники веры (например, митрополит Куйбышевский Мануил (Лемешевский), пробывший в ссылках и тюрьмах более двадцати лет). Все понимали, что при Сталине другая церковная "линия" немыслима.
2. "Новая эра"
Но что же произошло после двух событий, в корне изменивших положение: смерть Сталина (1953 г.) и возобновление гонений Хрущевым (1959-1964 гг.)? Как известно, в годы после смерти Сталина началась "оттепель"; тысячи ссыльных были "реабилитированы"; многие епископы вернулись из ссылки; Патриархия получила возможность открывать новые храмы; огромный Троицкий собор Александро-Невской Лавры в Ленинграде открылся для богослужений в 1957 г. Постепенно начала спадать атмосфера террора: конфликт с властями перестал означать, как при Сталине, автоматическую физическую ликвидацию, а только грозил несколькими годами заключения. "Свободы", конечно, не было, но не было уже и сталинской мертвой хватки над всеми проявлениями человеческой жизни. Возглавители Патриархии, несомненно, думали, что наконец "Сергиевская" линия принесет все свои плоды и что Церковь сможет пользоваться настоящей "свободой культа", гарантируемой (?) Советской Конституцией и законом.
Но тут, неожиданно для Церкви, началось "хрущевское " гонение (1959-1964). В отличие от сталинских методов 1927-1929 и 1936-1939 гг. власти не прибегали к кровавой ликвидации духовенства, а к "администрированию", то есть к якобы "законному" закрытию нежелательных храмов, монастырей, семинарий и к перемещению и смещению нежелательных для них представителей епископата и духовенства. Новая антирелигиозная политика - поддерживаемая антирелигиозной кампанией в газетах и специальных изданиях - приводилась в исполнение так называемыми "уполномоченными" правительственного "Совета по делам религий". Послевоенный "конкордат" был нарушен.
Возглавление Патриархии сперва прибегнуло к умеренному, но все же ясному публичному протесту, первому со времени "легализации" Церкви в 1927 г. Патриарх произнес довольно решительную речь перед советской общественностью, повторив слова Христа (и патриарха Тихона) о том, "что адовы не одолеют" Церкви [2]. Символически большое значение имело формальное отлучение Синодом нескольких священников-ренегатов, перешедших в безбожный лагерь [3]. Протест Патриархии вызвал жесткую реакцию власти: второе лицо Церкви после патриарха, митрополит Крутицкий Николай был лишен всех своих функций и даже возможности служить. Его Преображенский Собор в Москве был взорван. Сам митрополит умер один в больнице, без возможности даже причаститься перед смертью. Участие "органов" власти в его смерти не доказано, но вероятно.
Перед Церковью стоял страшный вопрос: возможно ли было продолжать "сергиевскую" линию при новых обстоятельствах? А если продолжать ее, то в какой форме? "Сергиевская" линия выработалась сама собой при Сталине: Церковь не только не возражала государству ни в чем, но всячески пыталась доказать государству свою полезность. Но если при Сталине другой возможности не было, то после смерти его среди интеллигенции, да и среди русских людей, появилась возможность, хотя и ограниченная, свободного обсуждения. В этой новой атмосфере было ли "молчание" Церкви перед лицом гонений все же необходимо?
Большинство русского епископата избрало молчание и покорность. В 1961 г. экстренно собранный Архиерейский Собор изменил действующий приходский устав и поставил священников в полную административную зависимость от приходских "двадцаток", сводя их пастырское служение к чисто "духовным", то есть богослужебным обязанностям. Реформа производилась во имя "применения" церковного устава к советскому законодательству о культах, то есть к закону 1929 г., действительно признающему только местные культовые общины и не предусматривающие совсем никакой административной власти клира. Но в Советском Союзе важен не столько закон, сколько его истолкование. Фактически в 1961 г. епископат согласился "примениться" не только к закону, даже несправедливому, но и к тому истолкованию этого закона, которое навязывалось Церкви "Советом по делам религий". "Уполномоченные" стали верховными судьями церковной законности. В случаях, когда группы верующих жаловались архиереям на действия "уполномоченных", архиереи отвечали: "Мы не имеем административной власти над жизнью приходов". И действительно, по советскому закону (истолкованному теми же уполномоченными) они власти не имели; но могла ли Церковь формально признавать такой закон?