Страница 29 из 61
Между тем народ узнал о затеянной епископами унии и всюду стал волноваться. В особенности эти волнения отзывались в Вильне. Митрополит Рагоза потребовал к себе на суд виленских священников, обвиняя их в том, что они взбунтовали против него народ, и затем велел во всех церквах прекратить богослужение на шесть недель. В то же время он писал князьям Острожскому и Скумину, что отнюдь не изъявлял покорности папе и в грамоте своей ко всему духовенству высказывал готовность стоять за православие до конца жизни. Играя двусмысленную роль, он даже не постеснялся сообщить князю Острожскому об измене православию епископов, собиравшихся на съезд в Соколе, в то время когда сам принял участие в этой измене. Вот что писал он князю Острожскому: «Стараясь давать знать Вашей милости, как столпу Церкви нашей, обо всех новостях, касающихся Церкви и меня, извещаю вас о новинке, никогда неслыханной предками нашими и Вашей милостью: посылаю Вам в копии лист, писанный ко мне отцами епископами, о намерении их подчиниться Римскому престолу,... а я без воли Божией и без Вашей милости и не думаю на то согласиться, опасаясь какого либо подкупа и прелести для нашей Церкви». Писал митрополит Острожскому и об измене Кирилла Терлецкого, советуя князю «беречься этого райского змия и коварной лисицы».
Вот до чего пала совесть митрополита Рагозы, если он мог так беззастенчиво извращать правду и так смело говорить ложь. В то же время Виленскому братству митрополит Рагоза написал послание, в котором опровергал разнесшийся слух об его измене. Но братство имело в руках документы и переслало их князьям Острожскому и Скумину в доказательство лживости заявлений митрополита и его единомышленников. Братство просило также князей, чтобы они выхлопотали созвание Собора, в котором участвовали бы и миряне.
Между тем как Рагоза, Поцей и Терлецкий действовали в пользу унии осторожно и скрытыми путями, Гедеон Балабан действовал смело и открыто. 28 января 1595 г. он созвал у себя во Львове Собор, на который прибыли архимандриты, игумены, иеромонахи, протопопы и священники не из одной только Львовской епархии, но «из разных воеводств, земель и поветов» Литвы и Польши, и даже несколько духовных сановников из за границы. На Соборе было принято следующее постановление: «Признать Святую Католическую Римскую Церковь, от которой неразумно после Вселенского Флорентийского Собора отверглись греческие Патриархи, за Церковь истинную, имеющую власть над всей вселенной,... а если бы кто либо из нас (присутствующих на Соборе), по превратности сердца, отступил сам или содействовал своим мирянам отступить от сего исповедания и подчинения Святейшему Папе, тогда да не напишется имя такого отступника с праведными, и епископство его да приимет другой».
Когда о такой открытой измене узнал князь К.К. Острожский, то разослал окружное послание, в котором убеждал православных твердо держаться своей веры. «От преименитых благочестивых родителей, – писал князь, – смолоду воспитан я был в наказании истинной веры, в которой и теперь, Божией помощью укрепляем, пребываю; из вестился я Божией благодатью и уверился в том, что, кроме единой истинной веры, в Иерусалиме насажденной, нет другой веры. Но теперь злохитрыми кознями вселукавого диавола самые главные истинной веры нашей начальники, славой света сего прельстившись и тьмой сластолюбия помрачившись, мнимые пастыри наши, митрополит с епископами, в волков претворились, Святой Восточной Церкви отвергшись, Святейших Патриархов, пастырей и учителей наших вселенских отступили, к западным приложились, только еще кожей лицемерия своего, как овчиной, закрывая в себе внутреннего волка, не открываются, тайно согласившись друг с другом, окаянные, как христопродавец Иуда с жидами, умыслили всех благочестивых с собой в погибель вринуть, как самые пагубные и скрытые писания их объявляют. Но человеколюбец Бог не попустит вконец лукавому их умыслу совершиться, если только, Ваша милость, в любви христианской и повинности своей пребудете. Дело идет не о тленном имении и погибающем богатстве, но о вечной жизни, о бессмертной душе, которой дороже ничего не может быть.
Так как многие из обывателей здешней области, Святой Восточной Церкви послушники, меня начальником православия в здешнем краю считают, хотя сам себя считаю я не большим, но равным каждому, в правоверии стоящему, то из боязни, чтобы не взять на себя вины перед Богом и перед Вами, даю знать Вашим милостям о предателях Церкви Христовой и хочу с вами заодно стоять, чтобы с помощью Божией и вашим старанием они сами впали в те сети, которые на вас готовили. Что может быть бесстыднее и беззаконнее их дел? Шесть или семь злонравных человек злодейски согласились пастырей своих, Святейших Патриархов, которыми поставлены, отверглись и считают нас всех правоверных бессловесными, своевольно осмелились от истины оторвать и за собой в пагубу низвергать! Какая нам от них польза? Вместо того чтобы быть светом миру, они сделались тьмой и соблазном для всех. Если татары, жиды, армяне и другие в нашем государстве хранят свою веру ненарушимо, то не с большим ли правом должны сохранить свою веру мы, истинные христиане, если только все будем в соединении и заодно стоять будем. А я как до сих пор служил Восточной Церкви трудом и имением своим в размножении священных книг и в прочих благочестивых вещах, так и до конца всеми моими силами в пользу братии моих служить обещаю».
Послание князя было напечатано в Острожской типографии и тотчас разослано православным западнорусам. Кроме этого Острожский послал к восточным Патриархам известие о замыслах западно русских епископов. Послание князя произвело сильное действие, и православные заволновались. Первыми на защиту Святой Церкви выступили православные братства Виленское и Львовское. В Виленском сильным ревнителем православия явился школьный учитель Стефан Зизаний, перешедший из Львова в Вильну. Он волновал православных г. Вильны известием об унии и поднимал их против епископов предателей. «Великую войну вел с римлянами Зизаний, – говорит летописец, – не только на ратушах, при рынке, по дорогам, но и посредине Церкви Святой». В своих проповедях он нападал на митрополита и написал против унии «Книжицу на Римский Костел».
Чтобы усыпить бдительность православных, в особенности князя Острожского, Игнатий Поцей стал уверять князя, будто епископы, затеявшие унию, соглашаются на созвание Собора или общего съезда по делам унии. С этой целью он написал князю Острожскому письмо, удостоверяя в нем, что хотя бы все епископы согласились на унию, таковая будет напрасным трудом без согласия народа, и посему он считает делом непозволительным разрешать вопрос об унии тайно, без ведома Собора и «всех братии меньших и прочих христиан, а особенно панов христианских». Созыва Собора, кроме братств, желали и все православные миряне. Ввиду таких пожеланий князь Острожский обратился к королю за разрешением созыва Собора, и притом с участием мирян. На просьбу Острожского король ответил отказом, указывая, что он не может допустить церковный Синод (Собор) с участием низшего духовенства, а тем более съезд вместе с духовными и мирских людей. «Судить о спасении душ – дело пастырей, – писал король князю Острожскому, – за которыми мы обязаны следовать, не спрашивая, а делая так, как учат они, которых Дух Господень поставил нам вождями до конца нашей жизни». Разумеется, отказ короля вызван был опасением несогласия низшего духовенства и мирян на унию.
Все это совершалось уже после того, как вопрос о посылке королем депутации к папе с предложением унии был решен окончательно.
Поцей, поддерживаемый королем, стал действовать на пользу унии самым решительным образом, не откладывая дела на дальнейшие сроки. Пользуясь слабоволием митрополита Рагозы, он совместно с Терлецким уговаривал его дать им полномочие вести переговоры об унии с папой. Митрополит сначала колебался и просил дать 6 недель на размышление, но, получив письмо Поцея и Терлецкого, в котором они требовали скорого приезда его в Брест для совещаний, угрожая, что «если он не приедет, то выдаст их на съедение, погубит их, да и сам не воскреснет»,– сдался. Вслед за этим письмом митрополит вместе с Поцеем, Терлецким, Пинским епископом Леонтием Пельчицким и Кобринским архимандритом Ионой Гоголем подписали 1 мая 1595 г. подробнейшие артикулы (условия) унии для представления королю и папе, а 12 июня митрополитом и прочими владыками было подписано соборное послание к папе Клименту VIII с изъявлением согласия на принятие унии.