Страница 11 из 61
И эта тревога оправдалась. Две недели упорно держалась лихорадка, доктора ездили каждый день и становились день ото дня тревожней: температура показывала с упорным постоянством: 37 и 7 - утром, 38 и 2 - вечером. Даринька слабела, отказывалась принимать микстурки и пилюльки: "Тошно!" - перестала пить миндальное молоко и строго предписанное - "через четверть часа по глотку шампанского". И вдруг, вспомнив что-то, радостно попросила дать ей святой водицы. Виктор Алексеевич, чтобы доставить ей удовольствие, погнал дворника Карпа в ближнюю церковь: "Взять на целковый, что ли святой водицы". Дворнику воды не дали, а пришла курносенькая говорливая старушка, сама просвирня, и благочестиво вручила самому барину запечатанную сургучом бутылочку со святой водой, "с крещенской самой чи-истая, как слеза". С радости Виктор Алексеевич дал ей еще целковый, отмахнулся на какие-то ее советы - довериться, спрыснуть боляшую с уголька и отслужить молебен Гурию, Самону и Авиву, насилу выпроводил, - старушка все порывалась что-то поговорить больной, и был несказанно счастлив, когда милая Даринька выпила с наслаждением почти чашку и глаза ее засветились счастьем.
В тот же вечер, осмотрев больную, доктора вышли в залу с особенно строгим видом, поговорили между собой по-латыни, - Виктор Алексеевич понял, что положение серьезно, грозит воспаление брюшины, - и сообщили ему уклончиво, что у больной начинает определяться родильная горячка, принявшая "литическую" форму, - он это не понял и попросил разъяснения, - что, конечно, молодой организм может выдержать, если не случится "непредвиденных" осложнений, а пока надо аккуратно держать компрессы, следить за пульсом, и они сейчас же пришлют опытную сиделку-акушерку: больную нельзя оставлять ни на минуту, так как может случиться кризис.
Виктор Алексеевич особенно остро принял изо всего одно только слово - к р и з и с, показавшееся ему "мохнато-черным и злым, с лапками, как паук". Взятая из богадельни старушка для ухода самовольно ушла ко всенощной. Виктор Алексеевич, в оцепенении и тоске, сидел у постели Дариньки, прислушивался к ее дыханию, казавшемуся тревожным, и внутренними глазами видел, как этот ужасный к р и з и с, с горбатыми черными лапами, возится где-то тут, в темном углу, за ширмой, куда не доходит отсвет голубоватого ночника. Даринька начинала бредить, передыхать, хрипло вышептывала слова, что-то невнятное, - может быть, слова молитвы. Просила не открывать ей ноги, не подымать рубашку, вскрикивала: "Не мучайте закройте одеяло как не стыдно!.." Говорила про какую-то великомученицу Анастасию-Узорешительницу: "Главка ее у нас, в ковчежце помолитесь, миленькие." Виктор Алексеевич испугался, когда Даринька вдруг стала подниматься, что было строго запрещено, хотел уложить ее, но она металась в его руках и повторяла: "Нельзя надо скорей вставать, велела с а м а Пресветлая" Он уложил ее, поправил на лобике уксусный компрессик и поцеловал в обметанные жаром губы. Она взглянула на него, "разумными глазами", и лихорадочно-быстро стала говорить, вполне сознательно: "Так нельзя, в темноте, без лампадочки затепли, миленький поставь поближе ко мне на столик, благословенье мое Казанскую-Матушку".
Обрадованный, что она говорит разумно, что, должно быть, ей стало лучше, он перенес и устроил на столике у ее постели образ Богородицы Казанской, благословенье матушки Агнии, долго искал масло и фитильки, оправил, как мог, лампадку, зажег и пристроил ее в коробку с ватой, чтобы она стояла. Даринька следила за ним и говорила: "Как ты хорошо умеешь только стыдно мне, тревожу тебя". Потом перекрестилась и сказала совсем разумно: "Я завтра встану, мне хорошо, я совсем здорова". И успокоилась, затихла. Он послушал ее дыхание, и ему показалось, что она дышит ровно. И тут ч т о-т о сказало в нем, что кризис не посмеет ее отнять, что тогда для чего же тогда в с е было?!
Приехала акушерка, развязная, костлявая, стриженая и неприятная - "солдат в юбке", - нестерпимо навоняла пахитоской, напрыскала везде карболкой и велела убрать со столика "все это сооружение": "Зацепим - и больную еще спалим!" Виктор Алексеевич нерешительно отодвинул столик. Акушерка швырнула пахитоску на пол, придавила ногой, хлопнула себя по бокам, засучила пестрые рукава, откинула одеяло с Дариньки, - Виктор Алексеевич смутился и попросил: "Поосторожней, пожалуйста можно испугать больную!" - не обратила никакого внимания на его слова, разбинтовала у Дариньки живот и принялась что-то быстро проделывать над ним, приказав Виктору Алексеевичу светить пониже. Даринька, должно быть, испугалась, смотрела безумными глазами и шептала, тоненько, "как комарик": "Ой, потише" - но акушерка не обратила внимания, пробасила отрывисто: "Терпите, милая, надо же мне исследовать!.." - и должно быть, сделала очень больно: Даринька охнула, а Виктор Алексеевич, потеряв голову, схватил акушерку и отшвырнул. Она нимало не смутилась и деловито спросила, где у них вымыть руки? Потом привела все в порядок, пощупала пульс, поставила градусник и пробасила: "Молодцом, непременно шампанского с сахаром!"
Градусник показал невероятное: 40 и 3! Виктор Алексеевич схватился за голову, чувствуя наступающий "кризис". Но акушерка была невозмутима: налила шампанского в бокальчик и бросила кусок сахару: "Пейте, милая". Даринька глядела "совсем безумно", стиснула крепко зубки и, как ни возилась акушерка, не позволила влить шампанского. Виктор Алексеевич нагнулся и ласково пошептал: "Хочешь святой водицы?" Она сказала ему глазами, и он дал ей святой водицы. Она выпила с наслаждением, закрыла глаза и задремала. Акушерка настаивала: "Шампанского, с сахаром!" Но как ни шептал Виктор Алексеевич про водицу, в надежде, что она снова откроет рот и они вольют ей шампанского с сахаром, которое "незаменимо в такие серьезные минуты", она не отзывалась, и акушерка впрыснула камфару, Даринька стала бредить: "Подымают велят вставать недостойна я Господи" Виктор Алексеевич схватился за голову и помчался за Хандриковым, хотя был уже третий час ночи. Акушерка обидчиво сказала: "Что же вы мне не доверяете, я же тут!" - и когда Виктор Алексеевич уехал, она какой-то пластинкой разжала у больной рот и влила ей бокал шампанского с сахаром. Потом выпила и сама и закурила от лампадки. Обо всем этом она лихо рассказывала после, как она "подняла" больную.
Виктор Алексеевич привез Хандрикова, с постели подняв. Доктор пощупал пульс, смерил температуру, пожал плечами: температура стремительно упала: 38 и 2. Велел сейчас же к ногам горячие бутылки и повторить камфару. Даринька от бутылок вздрогнула, открыла глаза и - улыбнулась. Хандриков щупал пульс. Лицо его стало напряженным, глаза насторожились, и он не сказал, а хрипнул: "Что же это она с нами вы-де-лыва-ет ничего не понимаю возьмите-ка?.. - торопливо сказал он акушерке, словно поймал что-то необыкновенно интересное, - совершенно нормальный хорошего наполнения! ну-ка поставьте еще, померяем?.." Акушерка пощупала и сказала уверенно: "Шампанское с сахаром". Градусник показал 36 и 8. "Кризиса" не случилось: температура дальше не падала и не повышалась. Даринька хорошо уснула. Виктор Алексеевич зашел за ширму, быстро перекрестился и беззвучно затрясся в руки.
Уезжая, уже на рассвете, Хандриков говорил: "Тридцать лет практикую, но т а к о г о у меня еще ни разу не случалось". Уже в шубе, он повернулся к больной, безмятежно спавшей, поглядел на нее внимательно, "восторженно, как мастер любуется на свое искусство", - рассказывал Виктор Алексеевич, даже нагнулся к ней, словно хотел поцеловать ее в разметавшиеся на лбу кудерьки, и тихо, растроганно сказал стоявшему рядом Виктору Алексеевичу: "Удиви-тельная она у вас какая-то особенно очаровательная, детская вся чудесный, святой ребенок!" Виктор Алексеевич не мог ничего ответить, пожал ему крепко руку и проглотил подступившее к горлу - "благодарю". В передней, все еще в возбуждении Хандриков говорил, принимая от акушерки бокал шампанского: "Присутствовали при чуде? определенно начинавшийся перитонит р а с т а я л! запишем в анналы, но, конечно, не объясним". Акушерка уверенно сказала: "Шампанское с сахаром!" Он отмахнулся и потрепал ее по плечу: "Знаю ваше шампанское с сахаром! Сами отлично понимаете, Надежда Владимировна раз уже начиналось тление, никакие шампанские не спасут а вы можете констатировать собственным вашим носом, что характерного т л е н и я п о ч е м у-т о не стало слышно - и я ничего тут не понимаю".