Страница 10 из 61
Они в то утро "повенчались перед небом". Виктор Алексеевич, с кипящим сердцем, - так и говорил: "С кипящим сердцем", - подошел к открытому окну, откуда было видно, как подымалось солнце, и, обняв ее, сказал растроганно:
"Помни-ты моя жена, до смерти"
Это был миг светлейший, - их любви начальной.
С этого дня Даринька стала привыкать, ручнеть. С этого дня она называла его- "милый", но "ты" ее пугало. Перед Казанской, в спальне, затеплилась неугасимая лампадка. В комнатах висели образа, разысканные в сундуках, старинные. Она все спрашивалась, можноли повесить, купить лампадку, можно ли пойти ко всенощной. Он говорил ей, с укоризной: "Да-ра, как же тебе не стыдно! тебе в с е можно, ты - хозяйка, моя жена". Она вздыхала. Целый день сновала она в доме, по хозяйству, ходила за покупками, стряпала, стирала даже. Он предлагал ей нанять прислугу, говорил, что средств у них достаточно, лучше пусть читает, развивается, ручки ее дороже всяких денег. Она сказала, что лучше без прислуги, она к прислуге не привыкнет, и ей стыдно. Что стыдно? Она сложила у груди ладошки и поглядела осиявшим взглядом. Он подошел к ней и нежно обнял. Она шепнула: "Лучше быть одним". Он радовался, что она ручнеет: "Ты" еще не говорит, но уже шепчет. Так приучаются петь птицы в клетке, щебечут робко. В квартире все было прибрано, уютно, чисто, завелись цветы. Он удивлялся, как мало она тратит, как хорошо она готовит, лучше ресторана. И вот однажды, возвратясь со службы, дал ей какую-то тетрадку и велел хранить. Она спросила, что это за тетрадка. Это был вклад на ее имя в банке - десять тысяч. Она взглянула на него молящим взглядом, глаза наполнились слезами. Зачем ей деньги?
Он сказал - мало ли случиться может с матушкой Агнией случилось. Она перекрестилась, прошептала: "Господи, спаси" - и отдала ему тетрадку. Он сунул ей тетрадку за кофточку, где крестик, якорек и сердце. Она заплакала: "Не надо страшно". Сама вскопала в саду клумбы, купила летников и посадила - георгины, петунии, горошек, резеду и астры - цветы обителей. Каждый вечер он слышал шорохи поливки, легкие шажки, гремь жести лейки. Курил и думал - благодарил к о г о-т о: "Как хорошо чудесно Дара д а р?.."
Как-то, в конце июля, сидели они в ночном саду, вдыхали сладкий аромат петуний. Звезды бороздили небо. Они сидели - "Вот еще, еще упала!". Он сказал на звезды: "Когда-то искал я, т а м" Она спросила: "Что искал, кого?.. Бога, да?.." Он не ответил. Она опять спросила, робко: "Что же, нашел?.." Он притянул ее к себе, нашел ее дыхание и поцелуями шептал ей: "Нашел, тебя, пресветлую в ту ночь когда искал я Бога и - д а р нашел Его".
В эту ночь плакала она во сне: пришла к ней матушка Агния, грустная такая, в затрапезной кофте, долго смотрела на нее болезно жалела так, глазами "Положила ручку, вот сюда, на чрево и ушла". Он разбудил ее и успокоил. Ушел на службу. Весь день проплакала она. О чем - не знала. Когда он воротился и спросил, заметив, что ее глаза напухли: "Ты плакала?" - она сказала: "Да, мне было очень скучно".
- Много раз случалось подобное, и я уверился в ее примете, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Сколько несчастий было, и мы знали, когда несчастье постучится. Так и в этот раз: несчастье постучалось, неожиданное. Даринька его ждала, а я не верил.
В начале сентября Даринька снимала парусину на террасе. Напевала тропарь: "Рождество Твое, Богородице Дево, радость возвести всей вселенной" Был чудесный, свежий осенний день. На клумбах почернели георгины, но астры еще сияли. Вдруг осы из потревоженного гнезда, должно быть, - они все лето надоедали нам, - испугали ее зудливым гулом, стул качнулся, и она упала за террасу, слегка живот ушибла лейкой. Вечером она почувствовала боли, но таилась. Виктор Алексеевич спросил, в тревоге: "Что с тобой?" - "Сегодня я упала, что-то мне больно вот тут" И показала на живот, вздохнула. Лицо ее осунулось, глаза погасли. Виктор Алексеевич взял ее на руки и тут увидел на паркете - ахнул.
Только к ноябрю она оправилась, опасность миновала. Доктор Хандриков и начинавший в те дни, впоследствии известный Снегирев, сказали, что после такого "казуса" детей - увы! - не будет.
Даринька уже переходила на диван, сидела в креслах. Как-то Виктор Алексеевич взял ее руку, заглянул в глаза. Она шепнула: "Не разлюбишь?.." - и оробела: "Не разлюбите такую?" Он проглотил ком в горле: "Что ты Дара!.." Две слезы повисли на ее ресницах - и покатились по щекам, за шею. Прозрачное ее лицо застыло в скорби. Он гладил ее руку и молчал.
- И тут случилось странное. Бывает это, совпадение в мыслях с ней у нас бывало часто - рассказывал Виктор Алексеевич. - Я молчал, но где-то, в сокровенной глубине, не мысль а дуновение мысли: "За что?!" При всем моем душевном оголении, опустошенности душевной, я вопрошал, к о г о-т о: "За что?!" С негодованием, протестуя. Она таила от меня с в о е, беременность ей было стыдно И вот скользнуло "дуновенье", передалось, и я услышал глубокий вздох и шелест детских губ, в пленочках, сухих, бескровных. Она ответила на мой вопрос, не сказанный:
"За грех".
Виктор Алексеевич впервые тогда поверил - не поверил, но признал возможным: "За грех".
VI ОЧАРОВАНИЕ
Болезнь Дариньки оставила в душе Виктора Алексеевича глубокий след. Он не считал себя склонным к "мистике", к проникновению в лик вещей, и в роду их не замечалось подобной склонности. Были религиозны в меру и по обычаю, а дед хоть и перешел из лютеран в православие, но сделал это по житейским соображениям, из-за каприза тестя, богатого помещика, не желавшего отдать дочь за "немца чухонской веры". Сам Виктор Алексеевич считал себя неспособным к богомыслию и созерцанию бездн духовных, отмахнулся от Гегеля и Канта и отдался мышлению "здравому" и точному, так сказать - "механическому", что соответствовало как раз его инженерскому призванию.
И вот во время болезни Дариньки произошло такое, чего никак нельзя было объяснить точным и "здравым" мышлением.
Что болезнь Дариньки была как бы предуказана знамением во сне - "видением матушки Агнии", это никак в нем не умещалось, и он объяснял это "знамение" естественными причинами: в организме Дариньки случилось ч т о-т о еще до сна, и это ч т о-т о, при ее слишком нервной организации, неясными ощущениями уже грозящей боли и могло вызвать видение матушки Агнии, положившей ручку с грустью свою на "чрево", в котором ч т о-т о уже случилось. Он сказал докторам про сон, чтобы осветить им картину заболевания, дал объяснение "видению", и они согласились с ним. Узнав, как больная проводила время до своего падения с террасы, и принимая в соображение, что никаких видимых следов ушиба об лейку не обнаружено, они приходили к выводу, что падение могло бы обойтись и без последствий, особенно таких молниеносных, если бы не случилось ч е г о-т о раньше; а это ч т о - т о как раз и было: за два дня перед тем Даринька снимала в саду антоновку, прыгала, как ребенок, карабкаясь даже на деревья, - что очень важно! - и не раз тянулась - что чрезвычайно важно! - сбивая яблоки довольно тяжелой палкой, - что также чрезвычайно важно. Доктор Хандриков, уже немолодой, похожий на Достоевского, - его отец знавал отца Достоевского по Мариинской больнице, - при сем заметил, что полной истины мы не знаем, а если больная верующая, так это может только помочь в болезни, - вера горами двигает.
С этим шутливо согласился и молодой акушер Снегирев и ободряюще сказал Дариньке, лежавшей при них с закрытыми глазами: "А вы, милая сновидица, помогайте нам, старайтесь какой-нибудь поприятнее сон увидеть например, как ваша милейшая старушка поставила вас скоренько на ножки". На эту шутку Даринька не ответила и прикрыла лицо руками, - ей было стыдно. После утомительной работы акушер с удовольствием выпил водки и объявил, что при таком идеальном сложении и таком сильном сердце можно вполне надеяться, что все благополучно обойдется.
- Я старался себя уверить, - рассказывал Виктор Алексеевич, - что этот сон мог повлиять на Дариньку, ослабить ее борьбу с болезнью, и проклинал эту каркалу, матушку Агнию, с ее затрапезной кофтой и грустным взглядом. От этого ее взгляда Даринька и почувствовала себя как бы обреченной. Убеждал себя, а во мне нарастало что-то пугающее и мрачное. И чем разумней, казались мне, разбивал я родившуюся во мне тревогу, она укоренялась крепче.