Страница 55 из 61
В благоговейном страхе и радости, все еще слыша неизреченный голос: "Се причастилась Господу", не сознавая себя, Даринька увидела тихие лампадки, сливавшиеся в слезах, сияющие, как звезды, стрелами. Она узнала "детскую", увидела свои иконы, милостиво взиравшие, и перекрестилась, всему покорная: "Да будет воля Твоя".
Долго она лежала в радостном изумлении, не смея думать, что удостоилась Света неизреченного, повторяя Господне слово. Шептала в страхе: "Не смею, недостойна". В благоговейном трепете затеплила восковую свечку и стала читать акафист Иисусу Сладчайшему. И, молясь, сладко плакала.
Громыхали дрова в передней, Карп принимался топить печи, а она все молилась. И когда уже догорала свечка, Даринька увидела на груди, на белой батистовой сорочке, расплывшееся пятно, как кровь. И поняла - вспомнила, что это от ожога разболелось и от этого - боль под сердцем. Вспомнила, как боролась с помыслами и выжгла, в борьбе с собой, свечкой от огонька лампады охраняющий знак Креста у сердца, по глубокому слову подвижника из Фиваиды: "Томлю томящего мя". Все эти дни безумия не чувствовала себя, не помнила. А теперь, радостная, почувствовала - и умилилась. Сказала в мыслях: "Что эти мои боли Господи, не оставь мя!"
Восковая свечка догорела. В черном окне на сад сверкали звезды. Даринька отворила форточку. Небо сияло звездами, было тихо, благовестили к ранней.
XXX ПОСЛУШАНИЕ
В утро Богоявления Даринька почувствовала себя освобожденной от соблазна, как бы о т п у щ е н н о й. "Крестный сон" предвещал - это она приняла смиренно - великие страдания, но это не только не страшило, а укрепляло надеждой на милость Господа.
Вспоминая то утро, она писала в "записке к ближним":
"Смиловался Господь и указал мне Пути Небесные. И я воззвала сердцем: Ныне отпущаеши, Владыка. Я слышала неизъяснимый голос: Се причастилась Господу. И воспела песнь Богоявленного Дня того: Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся?"
Все то утро светилась душа ее, и она помнила тот небесный голос. Но пришел день - и забылся голос. Старалась его вспомнить - и не могла. До конца дней не вспомнила.
После ранней обедни Даринька просила Марфу Никитишну поехать сегодня с ней к Троице-Сергию, и опять добрая просвирня отказалась: с крестом, со святой водой ходить по приходу надо, а завтра Собор Крестителя раньше понедельника никак. Был четверг, и Даринька решила ехать одна с Анютой. Собрала для дороги саквояжик, увидела портсигар Вагаева и вспомнила, что хотела сделать. Она собрала забытые им вещи: золотой портсигар, алый шарфик, которым укутывал он ее в метели, оренбургский платок Любаши и серебряный карандашик, которым он рисовал на книге. Что еще?.. Вспомнилось голубое шарфик! Но, обманывая себя, только подумала - и перестала думать. Все уложила старательно в коробку, перевязала ленточкой и, наказала Карпу, смотря в глаза, - раньше она боялась глядеть на Карпа, в сумрачные глаза его, следившие из-под суровых бровей за ней, - передать непременно офицеру, "если он вздумает заехать". Сердце ей говорило, что он заедет.
Просветленная, она твердо решила главное - в с е з а б ы т ь. Не стыдясь нетвердого почерка и ошибок, - Виктор Алексеевич называл его детским, и она стыдилась писать письма, - она написала Вагаеву записку: "Простите меня, я должна уехать и все забыть" Не знала, как надо подписаться, и она подписалась "Королева". Но вспомнилось неприятное, как бывший ее хозяин Канителев все смеялся, звал ее за ее фамилию "королевой", и она разорвала записку. Переписала и подписалась одной только буквой Д. Когда подписывалась, растеклись чернила на бумаге. Она утерла слезы и написала снова. Когда отдавала записку Карпу, подумала, что Вагаев будет ждать ее у переулка, как эти дни, и она обещала ему вчера. Заколотилось и сжалось сердце, но она стала тереть под грудью, где болело, помня глубокое слово великого аскета из Фиваид: "Томлю томящего мя", - и укрепилась духом.
"Непременно скажи, - наказывала она Карпу, - что я далеко уехала и долго не приеду только не говори, пожалуйста, что я поехала к Троице-Сергию пожалуйста!" Карп ласково заверил: "Никак нет, будьте спокойны, Дарья Ивановна, все исполню, как говорите". Она справилась у Прасковеюшки, когда обещалась прийти Анюта, узнала, что только завтра утром, и попросила сейчас же сходить в Дорогомилово и сказать, чтобы пришла непременно сегодня, потому что завтра рано утром возьмет ее с собой к Троице.
К поздней обедне Даринька не пошла, - боялась, как бы не встретил ее Вагаев в переулке, и помолилась в "детской". Было уже к одиннадцати, самый срок. Стараясь унять сердце, Даринька стала убирать комнаты - и нашла то письмо без марки, про которое вчера говорила ей Анюта, когда она торопилась на свидание. Письмо было незнакомое, в жестком конверте с вензелями, и Даринька почему-то боялась его прочесть. И потому, что письмо пугало ее, она стала его читать, с трудом разбирая почерк. Письмо было "ужасное", - от барона Ритлингера.
- Письмо было совершенно исключительное по бесстыдству, - рассказывал Виктор Алексеевич, - клинический образчик эротизма. Барон писал на рассвете, как раз после маскарада, "с бокалом шампанского в руке". "Вы плещетесь в шампанском, и я пью вас!" - писал барон. Этот старый развратник называл Дариньку "святой девочкой". "И это влечет меня к вам, до преступления!" - писал он. Называл почему-то "малюткой-грешницей" и умолял усладить бренные дни его "самым невинным поцелуем", оставляя ей полную свободу "тельцем" любить кого угодно. Димка ему якобы признался, что "уже вкусил от плода", говорил о готовом контракте у нотариуса - "из рук в руки!" - о готовом на все попе, "который сегодня же обвенчает нас, и мы полетим в Италию, где благоухают лавры и млеют розы", - невообразимо бесстыдное и идиотское. Приводил баснословные суммы в банке, перечислял имения и дома, фамильные драгоценности, какими он ее всю засыплет, "от розовых пальчиков на ножках до" - и весь этот грязный бред пересыпался картинами "медового месяца блаженства". Даринька читала "как бы в безумном сне", Мало того: рисовал ей страшный "финал" той жизни, какую она выбрала, начав "скачком из монастыря - и прямо в грошовые любовницы"! Писал, что она, несомненно, сделает блестящую карьеру первосортной кокотки, "до красных ливрей с орлами", и кончит все грязной ямой.
В заключение угрожал "покончить расчеты с жизнью", если она не сдастся, - "и на вашей душе будет незамолимый грех".
Даринька была совершенно оглушена бесстыдством, выронила письмо - и тут позвонили на парадном. Ей мелькнуло, что это за ней, Вагаев. Она схватилась за голову, зажала уши, словно страшилась грома, и убежала в "детскую", укрыться. Слушала, затаясь. Ей казалось, что слышит крики и Вагаев сейчас войдет. Но никто не входил, и она услыхала Карпа: "Дарья Ивановна?.." Она выглянула из "детской", и Карп сказал: "Да ничего, не бойтесь".
Приезжал не Вагаев, а та, "ужасная". На весь переулок скандалила, чтобы ее впустили, ругалась неподобными словами. "Такое безобразие я ее даже толканул, наглая какая оказалась. Говорила про вас такое да кто ей, такой, поверит!.. будто дорогие вещи получили, большие тыщи самое неподобное". Не помня себя, Даринька торопила Карпа: "Говори, что сказала что, что?!.." - "Сполна, говорит, все получили от хозяина, а не расплатились, как честные барышни ну, самое безобразие! Я, говорит, ее судом притяну". Ну, тут я ее и повернул, больше не явится, не беспокойтесь. Виктора Алексеевича нет, он бы ее
Даринька рыдала, и Карп успокаивал ее. Она ему выплакала всю боль, как вчера Марфе Никитишне. Карп все понял и укрепил ее. Она завернула ожерелье и брошь с жемчужиной, приложила серебряный флакончик с ужасной "пошкой" и попросила Карпа сейчас же все отнести на Старую Басманную, отдать самому барону в руки и получить от него расписку. Карп посоветовал погодить; сперва он развяжется с господином офицером, - всякое случиться может, - а как вернется старушка, сходит и на Басманную, - и не будет никакого беспокойства.
Даринька лежала в "детской" и плакала. Тогда-то и забыла г о л о с, - затерялся он в шумах дня. Оставались слова: "Се причастилась Господу", но самый г о л о с, полный благоволения и света, неизъяснимый, не помнился и не укреплял. "Крестный сон" казался теперь грозящим, безблагостным и безутешным. Обливаясь слезами, Даринька горько вопрошала - за что!.. за что?!.. И, как бы в ответ на это, рванул звонок.