Страница 23 из 40
- Возьми, деточка, цветочки в память нашу. Монахиня дала ей вязочку душистого горошка, молвив:
- Давеча еще признала белица была наша?..
- Да, матушка, - чуть слышно сказала Даринька, - Дарья грешная простите меня, матушка - и укрыла лицо ладонями.
- Господь с тобой. Да, грешная. А кто не грешен!.. все грешные перед Господом. Не забываешь обители, смиряешься. Милая кто и в обители, да без обители а кто и без обители в обители. Упомнила я тебя, изюмцу-то приносила мне?.. в больничной я лежала, а ты навещивала. Вспомнила, а? матушку-то Аглаиду?..
- Вспомнила!.. вспомнила, матушка Аглаида вспомнила!.. - воскликнула Даринька в радостном порыве и припала к плечу старушки.
- Деточка милая, чего ж плачешь-то? Не плачь, а живи по Господню Слову, вот и путь твой. Не легок путь твой, а ты не сбивайся с него, и поможет тебе Господь. Иди, милая, не оставит тебя Пречистая.
И пошла, потукивая клюшкой, Смотрела ей Даринька вослед. Порывалась пойти за нею, ласковое сказать хотела, и не нашлась. Почувствовалось ей, что не надо тревожить матушку, все сказала. И вспомнилось: Аглаида - "светоподобная". Почитали ее в обители, называли молитвенницей и светлосердой.
На выходе подала рублик на тарелочку и заспешила к ожидавшей ее коляске.
День становился жарким, удушливым. Хорошо было ехать теневой стороной бульвара. Спелой малиной пахло - с лотков, или варили в садах варенье. Сказала кучеру ехать в гостиницу, а он почему-то взял бульваром, может быть, прокатить хотел. Приятно укачивало в подушках. Узнала проезд бульвара и вспомнила, что хотел а навестить Марфу Никитишну, просвирню. Признала поворот в уличку, где жили, остановила: "Погоди минутку, сейчас я" И побежала уличкой.
Все было то же, знакомое: заборы, сады, крылечки. Увидала высокую рябину, угол террасы над забором. Приостановилась передохнуть. Смотрела на домик, где - чувствовала болезненное и светлое. Окошки были открыты, пахло краской, ни души не было, тишина. Она постояла на крылечке, вспоминая Не думая, потянула пуговку звонка в чашке. Звякнуло резко в пустоте - тот, "страшный", колокольчик. "Господи, зачем я?.." - прошептала она, смотря на глухую дверь. Помнились сугробы, натоптанные следы голубой шарфик, смерзшийся Подошла к воротам, заглянула в полуоткрытую калитку. У сарая лежала все та же куча бревен, заросшая крапивой. Обошла дом, до сада, и захотелось взглянуть на сад. Прошла тропкой в кустах жасмина, постояла минутку на террасе - "вот тут упала тогда". Темно густели георгины, уже в бутонах. Пошла травяной дорожкой, узнала антоновку, где делали каток с Анютой, и увидала клумбу. Села на валкую скамейку под рябиной, увидала сирень, торчки поломов. Маргаритки пожухли, смотрели грустно. "Зачем я это?.."- опомнилась она, чувствуя слезы на лице. И быстро пошла из сада.
На углу улички к бульвару темнели головы лошадей, и она вспомнила Огарка Велела кучеру: "Поскорей, домой". Был второй час, в начале.
XXIX «ВЗРЫВ»
Виктор Алексеевич вернулся и беспокоился. Дела устроил, виделся с адвокатом и получил больше, чем ожидал. Виделся и со знатоком родов российских. Узнанное его ошеломило. Ходил и ходил по комнатам, смотря на часы и в окна. Наконец увидал коляску, высунулся в окно, хотел крикнуть- и бросился по коридору, встретить на лестнице.
- Дара, как я измучился!.. ужасы передумал - сказал он, целуя руку.
- Забыла время, сама не знаю - говорила она, в волненье. - Я была там
- И я бы с тобой, но вот, дела хотел поскорей, ты не любишь Москвы - говорил он спеша. - Как там ничего с тобой?..
- Где- там? - не поняла она.
- В Страстном ты всегда смущалась
- Там чудесно, покойно, ласково вот цветочки - протянула она ему поблекшие мотыльки горошка, - в воду скорей поставь как дивно пахнут! получила такое после скажу. Там я была, у нас
- Где - там?.. - нерешительно спросил он - и понял: - В улочке? почему ты что тебя так встревожило?..
- Совсем и не думала туда - сказала она досадливо, - сколько там было тяжелого, ужасного!.. Не говори, я сейчас покойна и не хочу Матушка Аглаида дала, сказала она молнтвенница, светлосердая сказала: "Ты и без обители в обители". Еще сказала: "Трудный твой путь, а ты не сбивайся Понимаешь, с тобой путь этот, всегда" - сказала она с решимостью, положила руки ему на плечи и смотрела в глаза.
- Да-рья!.. - вскрикнул он, так называя ее впервые. - Моя Дарья!.. с тобой, всегда!.. до конца!..
- Да, да - шептала она как в забытьи.
- Дар мне ты как же ты выросла, вся другая!.. и прежняя. Душу твою хочу влить в себя, всю тебя!.. - повторял он, захваченный чем-то новым, что теперь видел в ней.
Это был взрыв всех чувств. Виктор Алексеевич записал в дневнике, что испытал в тот памятный день, 12 июля:
"Это было чистое, высокое чувство, и оно передалось ей. Такого я никогда не знал. Чем-то, не рассудком, постиг я, что она мне дарована. Может быть, и до взрыва уже постиг, получив справку адвоката? Не знаю. Взрыв раскрыл это чувство до полноты".
Забыв все, упал он к ее ногам. Тут постучали: "Депеша!" Виктор Алексеевич прочел вслух: "Сдано пассажирским Мценск Циммерман".
- Браво, Юлий Генрих Циммерман!.. - расхохотался он.
- Кто это - Циммерман? - спросила недоуменно Даринька.
Он просил сделать для него, - потерпеть. Вернутся в Уютово - узнает маленькую радость.
Было около двух, в "Эрмитаже" оставлен за ними столик, надо не поздней половины третьего: съезд из Петербурга, - ожидали проездом из Крыма Государя, - все-переполнено. Просил приодеться ради такого дня, не в дорожном же сереньком. Но в чем же?.. Все предусмотрено, и, кажется, недурно вышло. Зашел купить зонтик, кстати и шляпку к зонтику, и удачно попалось на глаза, - показал он на длинную картонку, - "Мерку твою я помнил, не понравится - обмени".
- Хочешь закружить, кактогда?.. - сказала она, убегая с коробкой в будуарчик.
- О-очень хочу!.. - крикнул он и услыхал восторженное: "Ах, безумец!"
Выбрано было - нельзя лучше: сливочное, легкое, как воздух, и без этого надоедного хвоста! В чуть блеклых, травянистых буфах - "живые сливки сливочное-фисташковое". Такая же и шляпка, с выгнутыми полями, особенной соломки "Ну, что он только совсем безумец!.." - слушал он восхищенное "про себя". - "И митенки, и зонтик ах, безумец!.."
Он остолбенел, когда она выпорхнула из будуарчика, с радостным восклицанием: "Легкое до чего!.."
- Ты совершенно ослепительна - говорил он, сходя за нею по бархатному ковру лестницы, любуясь легкой ее походкой, напевая: "Но царевна всех милее, всех"
Катили к "Эрмитажу". День был нестерпимо жаркий, удушливый; дворники поливали мостовую, парило от булыжника, томяще пахло спелой малиной от ягодных палаток.
- Сейчас холодненьким освежимся, - не умолкал чем-то возбужденный Виктор Алексеевич.
- Странный ты какой-то сегодня - сказала Даринька, - совсем другой. И вином пахнет от тебя
- Шампанским, милая! хватили с адвокатом. Нельзя, сегодня день исто-ри-ческий!.. Почему? Узнаешь.
- Опять сюрприз?
- Всё сюрприз!.. - крикнул он так, что степенный кучер пошевелил затылком.
XXX В ОПЬЯНЕНИИ
Жара-духота, томящий дух малины - кружило голову. У "Эрмитажа" был сбор всех частей: подкатывали ландо, коляски, парили лошади, блистали каски, квартальные трясли перчаткой; червонили дворцовые ливреи, пестрели треуголки, веяли страусовые перья. Мальчишки совали листки, орали: "Гурко разбил турку!" Расклеивали по улицам депешу штаба: "Генерал Гурко разбил под Ени-Загру дивизию Реуфа-паши, взято 12 пушек".
Неторопливо всходя по мягкой широкой лестнице, Даринька видела в зеркалах простенков "кремовое-фисташковое". Входили в белый колонный зал, в теплом воздухе пряностей, вина, соусов, духов, легкой и тонкой сытости. Пахло дыней, сигарами, шампанским. Обед был в разгаре, дымилось кофе, играли масленые глаза, провожая "воздушное созданье", - уловил Виктор Алексеевич хрипучий басок нафабренного генерала в пышных сверх меры эполетах. Зал был набито-полон, - где тут найти местечко. Но местечко было заказано, "придворное", у самого балкона, на площадь, на бульвары, - столик: устроил знакомый метрдотель, за самые пустяки, полсотни, - "день исторический". Шампанское было заморожено, в хрустальной вазе желтели толстые гнутые струки, добившиеся Москвы бананы. Струнный оркестр на хорах ласково кружил томным вальсом "Дунайские волны".