Страница 22 из 40
- Запишите мятных пряников полпуда. Для певчих наших.
- Это вот хорошо, барышня певчие там - архангельский прямо глас.
- Да, да это вы пример показали нам все помнят, как пряничков им прислали. Вот и мне в голову пришло.
Старик умильно взглянул на Дариньку.
- Быдто и посылал, напомнили а то забымши. Сказываете, помнят?
- Как же ласку не помнить! всех так растрогали.
- Чего ж тут, послал пустячки, - пошарил исподлобья старик по банкам, - не стоит и разговору вашего.
Велела еще леденцов, "и еще мармеладцу, хоть по пять фунтиков. Да Покровским ребятишкам сластей каких фунтов десять"
- И ребятишкам можно-с, хоть и баловство. Прикажете записать-с?
- Нет, сейчас заплачу.
Расплатилась из сумочки. Старик проводил до коляски, раскланялся уважительно, сказав:
- Так-так слыхал-слыхал о-ченно хорошо слыхал-с, дай Господи.
Даринька приказала - "в посудную лавочку, где Настенька".
- На минутку, что-то давно у Матвевны не была - сказала она Виктору Алексеевичу.
- Исцелена она теперь, - сказал Андрей, - чистая теперь ходит, как умная.
Сказал просто, будто самое обычное для него это- "исцелена". Нашли лавочку "Посуда и всякая игрушка". Моложавый, приятный хозяин сказал:
- Дочку повидать желаете - И они увидали в его глазах что-то грустное. - Многие любопытствуют, а она совестится смиренная она у меня. И сам-то страшусь тревожно для нее ох, тревожно! На зорьке еще ушла с подружками в Оптину, обещалась поговеть, совета-благословения у батюшки спросить.
- Слава Богу, - сказала Даринька, - теперь здорова она?
- И сказать страшусь здорова, словно?.. - сказал шепотком тихий человек и перекрестился-вздохнул. - Три года ограждала, не в себе была. Чудо Господне, вдруг просветлело в ней. А вы, барышня, что же, знавали мою Настеньку?.. сами-то вы откуда быть изволите?
- Из Уютова мы. Настеньку раз только видела
- Что-то я не слыхал, У-ютово? Может, Ютово?..
Узнав, что из Ютова, тихий человек озирнулся, будто растерялся.
- Так это вы поместьичко купили?.. Господи, как же она зарилась к вам, говорила все - "папашенька, хочу пойтить, да обеспокоить боюсь". Хаживала она к Аграфене Матвевне, доверялась видала ласку. Не гнушалась Аграфена Матвевна. Обижать не обижала, а сами, барышня, понимаете воздерживались. Барышня, милая через вас ей легкость-то подана, во сне вас видала. Три года и плакать не могла, так ожестчилась а теперь все-то плачет, и легко ей.
Он замотал головой и заморгал.
- Paдуйтесь, зачем же плакать!.. - сказала Даринька. - Нам посуды надо, Матвевна пришлет записку. А дочке скажите - непременно чтобы зашла, отдохнет у нас.
Тихий человек вышел на улицу за ними. Когда Даринька садилась, он перекрестился и поцеловал ей руку.
- Спасительница наша!.. - воскликнул он.
- Что вы, что вы!.. - сказала Даринька. - Пречистая смиловалась над ней!..
Коляска покатилась. От лавок смотрел народ, снимал картузы. Даринька всю дорогу до станции молчала. Виктор Алексеевич говорил:
- И отлично, пусть верят, что твоими молитвами!.. ты не возгордишься, а им это в утешение.
На вокзале их встретили почетно. Заведующий составами приказал прицепить к ожидавшемуся курьерскому вагон-салон. В Москву приехали к ночи и остановились в "Славянском Базаре".
XXVIII НАПУТСТВИЕ
Даринька проснулась в высокой, красивой комнате, в "золотых покоях", - они занимали три комнаты, по-царски, - и увидала на мраморной колонке букет магнолий, редких и для Москвы цветов. Повсюду, на столиках и этажерках, были розы. Виктор Алексеевич окликнул из-за бархатной занавески: "Можно?" - и, получив певучее: "Да-a-a!.." - вошел, совсем готовый, в свежем кителе, с фарфоровой чашкой на серебряном подносе, и она услыхала запах шоколада. Взяла его руку и закрыла себе глаза.
- Ты милый - шепнула она, водя рукой по глазам.
Он слышал, как щекочут ее ресницы. Подали отличный завтрак: горячий филипповский калач, икру, швейцарский сыр, всякие булочки, сухарики. Он завтракал с нею у постели, просил не торопиться, отдохнуть получше. Она корила себя: хотела проснуться рано, в Страстной к обедне, а скоро десять, - "Москва эта сумбурная".
Виктору Алексеевичу надо было получить сибирские деньги, заехать к адвокату, покупки разные, и самое приятное - порадовать Дариньку "сюрпризом". Они вышли вместе.
- Как же это - досадуя, сказал он, увидев у проехавшей дамы кружевной зонтик, - у тебя нет летнего зонтика!
Усадил Дариньку в шикарную коляску, заказанную накануне, и пожалел, что не вместе едут, приходится торопиться, что в два дня сделаешь!
- Будоражная эта Москва в Уютове сколько бы переделали за утро!.. - вздохнула Даринька.
Он сказал: "Милая, мы же кутим!" - и увидал радостно-детский взгляд.
- Как тогда?..
Москва оживляла в обоих первые дни их жизни. Он просил не задерживаться, сегодня обедают в "Эрмитаже".
- Не отпускай коляску!.. - крикнул он с лихача. Даринька любовалась на магазины и думала: "Этот московский омут, больше не поеду". Все, что мелькало и манило, было только случайное, в ее воле: была теперь верная пристань, Уютово. А этот соблазн - грешки. Поймала себя на помысле: было приятно катить в коляске, видеть, что многие смотрят на нее.
Было к одиннадцати, обедня в Страстном кончилась, будний день. Под святыми воротами сидела незнакомая старушка. Даринька попросила вызвать привратницу. Старушка позвонила в "сторожевой". Пришла незнакомая белица и сказала, что собор заперли, просила обождать иеромонаха у часовни. На лице Даринькн была вуалька, старичок не узнал ее. Не признала и послушница Степанида-рябая, шутница. Дариньке вспомнилась песенка про нее: "Степанида рыло мыла, мыло пальмово хвалила"; она опомнилась и закрестилась. Стояла всю панихиду на коленях, взывала мысленно к матушке. Служили и на могилке Виринеи-прозорливой. Старичку дала два рубля, и он поклонился ей низко-низко. Дала полтинник смешливой Степаниде, та ахнула. Посидела на матушкиной могилке, вспоминала. Радовалась уходу: свежая трава, цветы, какие георгины! - не место печали и воздыхания, а "вечный покой", сад Божий. Припала и воззвала: "Не оставь сероглазую свою!" Не было прежней боли - покой и грусть.
Шла келийной дорожкой, по цветнику, радовалась бархатно-пышным георгинам: земные звезды, цветы духовные, темные, как церковное вино. Присела на скамейку у цветника, скрывши лицо вуалью.
Был час покоя, полуденный. Тихо было в обители, - тихий свет. Не доходил сюда гул московский. Гудели шмели - переломилось лето. На колокольне отбило в два перезвона - раз. Проверила золотые часики на груди: половина первого. Признала во втором ярусе келийного розового корпуса окошки, где жила с матушкой. Не было клетки с чижиком. Вспоминала тихое житие. Вспоминала душный июльский день, такой же: ходила к вечерням, ставила самоварчик матушке. Вспомнила: "Над нами покои матушки Мелитины были". Узнала вяэаные занавесочки, лоточки на карнизе с петуньями. Хорошо у матушки Мелитнны было, миром и кипарисом пахло, дивные образа как училась на фисгармонии. И услыхала молитвенные звуки, густые, важные: "Блажен муж иже не иде-э"
Играла матушка Мелнтина, в час покоя, как и тогда. Подумала: "Зайти?" Стыдно, и еще "англичанка" будто. "Всего не скажешь, еще и ее смутишь". Слушала, затаившись, всегда покоившее, вечернее - "Алли-лу-и-и-и-а-а".
Услыхала шаги, взглянула: от больничного корпуса подвигалась, постукивая клюшкой, старенькая монахиня. Поравнявшись с Даринькой, старушка приостановилась, оглядела - и покивала гостье. Даринька быстро встала и поклонилась, иночески, легко-привычно. Монахиня молвила молитвенно: "Спаси тя Христос и Пречистая", - и пошла, потукивая клюшкой. Радостно было Дариньке слышать святое слово.
Хорошо было в тишине и благоухании цветника, в полуденный час покоя, но время было идти. Она тихо пошла к вратам в торжественных переливах песнопения: "Блаженны непорочные, в путь ходящие в законах Го-спо-о-дних.." Остановилась на плитах главной дорожки, которая шла к собору. Не было ни души. Она опустилась на колени и поклонилась земно, долго не поднимала головы. А когда поднялась, все еще слыша низкие переливы фисгармонии, увидала давешнюю монахиню, подвигавшуюся от святых врат навстречу. "Что бы спросить у ней? ласковое сказать?.. цветочков на память попрошу" Забывшись, откинула вуальку и услыхала - будто в ответ на мысли: