Страница 26 из 40
Перед Владимирскими воротами чуть не опрокинуло коляску телегой с прыгавшими стопами прессованного сена. На Никольской грохнуло перед коляской вывеску, лошади понесли, кучер орал неистово: "а-ста-а-ай!.." У самого "Славянского Базара" бутошник повис на дышле, кони осели и задрали морды Выбежали швейцары
Дариньку внесли на лестницу, нащупывая во тьме ступени. Ламповщики засвечали лампы, зажигали газ в несрочном мраке: был седьмой час в исходе. Вдруг ослепило-грохнуло, задребезжали-зазвенели стекла, застучало градом. Гуляло-завывало ветром, мотались шторы, звонили колокольчики, с грохотом падала посуда, откуда-то вопили: "Доктора!.."
Дариньку положили в комнату, выходившую во внутренний цветник с фонтаном. Здесь было тихо. Окна были раскрыты, веяло свежестью. Невиданный град, "с яйцо", перебив все окна, сменился ливнем.
То был памятный ураган, отмеченный летописцами, срезавший сотню десятин векового бора в Погонно-Лосином Острове, натворивший немало бед.
Виктор Алексеевич почувствовал в этом урагане н е ч т о. Как в Уютове он научался слышать "симфонию великого оркестра", так в Москве ему как будто приоткрылось, что этот стройный оркестр "срывается" и в этом "срыве" слышится возмущение, угроза словом, какой-то непорядок, разлад. Впервые почувствовалась ему "природа" как живое нечто - мистическое, конечно, ощущение! - подверженное, как все, недугу После он называл - г р е х у. Это "живое нечто" зависело от какой-то непреложной Воли?.. Этому чувству он нашел утверждение у вдохновенного поэта: "Не то, что мните вы, природа" Это "живое нечто", прекрасное и порой страшное, его "духовная" связанность с человеком, было ведомо Дариньке, и с этого урагана стала ему особенно понятна тонкость ее душевных восприятий, чувствование ею с т и х и й н о с т и: великих снегопадов, ливней, наводнений, гроз - того, что завлекает душу вне-земным, уносит - "з а". Он отмечал, что с этого урагана "мир для него расширился и углубился".
Доктора не могли дозваться. Даринька скоро пришла в себя.
- Хорошо как, свежестью - сказала она, вдыхая полной грудью, - это дождь шумит?..
Попросила пить. Он дал ей коньяку со льдом, стал на колени, где она лежала. Она сказала:
- Сколько тебе со мной заботы поцелуй меня - и поглядела так открыто, светло, что он не вынес переполненного сердца, отошел к окну, ткнулся лицом в портьеру и стиснул зубы
- Куда же ты ушел?..
- Я с тобой - сказал он от окна и подошел к ней.
- Почему ты плачешь?..
- От незаслуженного счастья - сказал он, овладев волненьем. - Жизнь какое чудо!..
XXXIV СВЕТ ИЗ ТЬМЫ
Эта поездка в Москву стала событием в их жизни.
Справки адвоката и узнанное от бывшего дворецкого раскрыли, что слышанное Даринькой о детстве дошло до нее в искаженном виде. Расспрашивая теперь, Виктор Алексеевич узнал, что тетка никогда не говорила с ней о матери, и все, что она знала, дошло до нее по слухам. На богомолье разговорится тетка с попутчицей, как хорошо жилось ей в богатой вотчине и пошепчет: "Девочка-то со мной графской крови!.." Из таких слухов и сложилось у Дариньки "все это темное". И вот справки адвоката пролили настоящий свет.
Адвокат взялся за дело горячо. Получив от доверителя лишь общее и скудное, он решил, что идет дело о наследстве. Его утвердила в этом приписка в письме: "Не считайтесь с расходами, тут дело об огромном", - трижды подчеркнуто! Он кое-что слыхал о знаменитом роде. Слыхал о наложении опеки на барона по Высочайшему повелению, в сбережение чести имени. Был и немного романтик, и его захватила "таинственная история". Разыскал пятерых очевидцев, послал помощника в Высоко-Княжье, вытянул нить клубка, и ринулся отыскивать "сокровище", - "ниточка" у него имелась: бывший дворецкий слышал, как князь говорил Липочке: "Дайнька обеспечена, вся опеленута билетами, как и ты". Были подняты все книги, благодаря щедрым дачам, в Дворянской опеке, в Сохранной казне, в Опекунском совете, в банке и открыли собственноручную запись князя, законно засвидетельствованную, от 19 марта 1859 г., как раз день Ангела Дайньки, о вкладе процентными билетами, в сумме 20 тыс. руб. на серебро, на имя родившейся 7 сего марта Дарий Ивановны Королевой, неприкосновенном до выхода ее замуж или до достижении 18 лет. "А в случае, от чего Бог избави, ее кончины до сих сроков, вклад сей, с процентами, наросшими, согл. ст. ст. об управл. вкладами, имеет быть перечислен в стипендиальный фонд Императорскаго Московскаго Университета".
Того же дня было внесено столько же на имя девицы Олимпиады Алексеевны Преполовенской, 18 л., дочери ныне покойного диакона церкви с. Высоко-Княжье, Сузд. у. Владим. губ.,- с той же оговоркой. Не миллионы, но все же нечто, так как за почти 20 лет доросло до свыше 120 тыс. руб. срб. Дело простое, было из-за чего работать.
Поздно вечером ураганного дня, по настоянию Дариньки, Виктор Алексеевич прочел ей справку адвоката. Даринька слушала с закрытыми глазами. Взятый на память персик был у нее в руках. И вот что выяснилось.
В Высоко-Княжьем проживала на положении ключницы старая дева Капитолина Неаполитанская. Ежедень бывала у ней двоюродная сестра Липочка, лет 16, пригожая, кроткая, тонюшенькая, как былиночка, большая начетчица, читала Капитолине из Житий. А жила та Липочка рядом, в церковном доме, у просвирни, платила за нее Капитолина 2 рубля в месяц, хоть и при себе бы могла держать, занимала в княжьем доме три комнаты. Липочка сиротой осталась, в холерный год померли у ней родители, ездили хоронить дедушку-протопопа и не воротились. Дьяконова дочка была. Капитолина к себе ее не взяла жить, остерегалась. Как-то приехал князь на охоту, она ее задами вывела. Наезжал князь только для охоты, осенью, а то зимой. И вот как-то приехал по пороше и застал Липочку у Капитолины. Кто такая, красавица? Такая-то. Чего она в черном? Родители померли. Липочка при нем заплакала. Он вынул платочек, сам ей слезки утер. И велел тут же в дом перебираться, чего ей у просвирни жаться! Капитолина не посмела прекословить. Пробыл тогда не две недели, а до Филиповок. Молодой, веселый, красавец, годов 26. И все, бывало, насвистывал. А то на фортепьянах, вот играет-играет! Придет к Капитолине: "Чего вы тут молчите, в ералаш давайте играть". Стали примечать - антересуется Липочкой. Повел ее, где шкапы у него с книжками, - "читай, Липочка, чего хочешь".
Капитолина темней ночи стала, а Липочка канарейкой заливается, барина никак не боится, уже приручилась. Стал он отъезжать, мороз был, а Липочка выбегла на крыльцо, без шубки да при людях-то в слезы! Барин ей поморгал, ласково погрозился, как на дитю, и крикнул Капитолине: "Дом оберегайте и кто в дому!" "Капитолина бранить Липочку, - голову ты с меня сняла, безумица! - рассказывала адвокату проживавшая в Набилковской богадельне старушка, прачкой в Княжьем тогда была. - Липочка речкой изливается, извелась. И вот, на третий день Рождества, колоколец забрякал, только светать стало. Кого это Бог дает? Сам Макарий Силуаныч в гости, в крытом возке, со стеклышками, с фалетором. Важный, на седьмой десяток уж ему было, - что за оказия-екстренность? А с ним шубочка соболья-бархатная, пуховые платки, лисьи сапожки. И всем знато: главный при барине, задушевный. Письмо Капитолине: Снарядить Липочку в Москву, учиться будет, нечего ей делать в глухомани. Липочка в ладошки, прыг-прыг, а Капитолипа в рев: не пущу и не пущу! На нее Силуаныч пальцем: Как же, спросили тебя, не мать родная. И спрашивает Липочку: Желаете в Москву, барин опекать вас будет? А она: Еду-еду, а то и так убегу! Часу не прошло - помчали-заиграли.
А через годок она и Капитолину выписала, и меня, грешную - сказывала старушка, - песенки ей певала и сказки сказывала. Я, говорит, в няни тебя беру, скоро у меня детка сродится, Федя на мне поженится, на образ покрестился.
Капитолину на квартиру поставили, неподалечку, Богу пусть молится. Хаживала она и в дом, чайком поил ее Силуаныч, а она ему из Житий вычитывала. Дочка у Липочки родилась, души в ней не чаял барин, к годочку уж лепетать стала. Спросят ее: Как тебя звать? - Дайнька, губенки так выставит.
А княгиня-мамаша все противилась, гордая такая, не желала ихнего брака. Да князь сказал - уломаю, а то и без согласия поженимся.