Страница 154 из 233
Ulah sok hajank ka gula,
Tatja bisa nan υ η sarung,
т. е.: «Не требуй сахару, если не можешь срубить сахарной пальмы; не требуй меня, если не можешь соткать сорочки».
По своему сложению аналогичны этому и китайские песни ш и к и н г, и малайские π а н τ у н ы. Последние «представляют собою рифмованные четырехстрочные строфы, в которых господствует довольно своеобразный параллелизм: в первых двух описывается какое‑нибудь явление природы, а две последние выражают известного рода мысль, сентенцию; но для европейца часто крайне затруднительно усвоить себе связь между обоими представлениями, — проникающий всю первобытную поэзию субъективизм выступает в пантунах с особой ясностью». Вот образцы этих пантунов:
Mcmuti umbak di rautau Kalaun
Patang dan pagi tida bcrkala.
Memuti bunga de dalam kabun,
Sa tangkci saja iang mcnggila,
т. е.: «Белы волны на прибрежье Катафи, день и ночь они бушуют беспрерывно; много белых цветов в саду; но по одном только я схожу с ума от любви». Или:
Agcr dalam bcrtambah dalam
Ujan di ulu bulum lagi tedoh;
Ilati dendam beptambah dendam,
Dcndam daulu bulum lagi sumboh,
т. е.: «Глубокие воды стали еще глубже и дождь все льет на холме; страстные желания моего сердца усилились, но до сих пор еще не сбылись надежды его». Или:
Jeka sungguh bulan pcrnama,
Mengapa tiada di parar bintantg.
Jeka sungguh tuan bijaksana,
Mcngapa tiada dapat di tinlang,
т. е.: «Если действительно настало полнолуние, отчего луна не светит среди неба? Если ты правдив и верен, почему нельзя мне повидаться с тобой?»
Тут читатель, вероятно, вспоминает японскую танку. В самом деле, что такое — эта танка, как не усовершенствованная частушка, вышедшая из у τ а — гаки, т. е. из хоровода песен (ср. нашу хороводную частушку) и распространившаяся по всей толще японского народа. Вот несколько образцов τ а н- к и крупных японских поэтов, которые я привожу в переводе Гр. А. Рачинского:
Встретились с ней мы
впервые, как осенью
падали листья;
снова сухие летят,
И уж в могиле она.
(Хитамаро)
Если бы все лето
цвели на горах наших
нежные вишни,
вряд ли так крепко бы мы
эти любили цветы.
(Лкахито)
Страстью сгорая,
тебя поджидаю я…
Ты ли идешь там?
Нет, то лишь ветра порыв
рвет занавеску мою.
(Принцесса Нукада)
Утром осенним
росой отягченные
клонятся травы;
больше о дальней тебе
пролил ночами я слез.
(Нарихира)
Если бы белых
цветов не так сладок был
запах пьянящий,
кто б их решился сорвать,
кто б их не принял за CHer? t
(Цураюки)
Горько я плакал,
и мокры от слез моих
складки одежды…
Спросят: «Что это с тобой?»
«Дождик весенний» — скажу.
(Аноним)
Если б зачли мне,
по службе чиновной,
все муки любви:
пятый бы класс получив,
я бы советником был!
(Аноним)[1075]
Чтобы, наконец, познакомить читателя с частушкою европейских культурных народов, приведем несколько народных испанских ѕ о 1 е а г е ѕ (трехстишия) и copulas (четырехстишия) в переводе, правда, несколько олитературенном, К. Бальмонта.
Слово песни — капля меда,
что пролилась через край
переполненного сердца.
Та, кого люблю я сердцем,
точно белая гвоздика,
что раскрылась поутру.
Хоть слезами оросили
мы твою любовь с моею, —
не взрасти ей, не расцвесть.
Как мне быть с тобой, не знаю, —
ты, как Кадикс^ за стеною,
подступиться не могу.
От тоски я умираю, —
ты еще живешь на свете,
ты, умерший для меня.
Как жемчужины признанья:
чуть жемчужина сорвется,
за одной–другая, третья,
ожерелье распадется.
Камень, тронь его огнивом,
брыжжет слезы из огня.
Это камень! Что же будет,
с сердцем, с сердцем у меняі
Луна заскучала о солнце
за три часа до рассвета.
Так о тебе я скучаю,
жизнь и блаженство мое.
Мать, что тебя породила,
ранняя роза была.
Она лепесток оброни
когда тебя родила[1076].
Подобных примеров частушки можно было бы приводить сколько угодно. Но т. к. я пишу не исследование о частушке, а лишь предисловие к собранию костромских частушек, и притом определенной области, то достаточно и приведенных образцов. Полагаю, что уже и ими доказано, что форма, столь распространенная по всему миру, не может связываться у нас в России с условиями столь своеобразными, как разложение быта и фабричная работа. Но это сделается еще более ясным, если мы вникнем, что, собственно, представляет собою частушка. При этом, для сохранения места, я буду сейчас иметь в виду исключительно частушку ландюховую.
Если отвлечься от сравнительно небольшого числа частушек на общественные темы, то можно сказать, что ландюховая частушка есть народная лирика и, притом, лирика эротическая. Но эротика, которую высказывают пред всеми, да еще среди веселящихся товарищей и подруг, не есть, вообще говоря, эротика самой глубины души. Это — чувство более или менее поверхностное, — не столько страсть, сколько забава.
Да если бы и впрямь сердце сгорало от страсти и муки, то влюбленный постарался бы на людях принять вид легкомысленный. Тон шутки, более или менее заметной, весьма часто покрывает частушечную эротику.
Эта двойственность частушки, это шутливое в глубоком и глубокое в шутливом придают частушке дразнящую и задорную прелесть, постоянно напоминающую Гейнев- скую Музу. Как и у Гейне, в глубине частушки порою нетрудно разглядеть слезы и боль разбитого сердца; однако, как у Поэта, так и у народа эти слезы и эта боль показаны более легкими, нежели они суть на деле.
Из сказанного о содержании частушки вытекает и соображение о форме ее. Частушка как бы выкидывает, как бы мгновенно выбрасывает из человека чувство его. Это — не только лирика, — вообще выражающая настоящее, — но именно и по преимуществу лирика мгновения. Будучи импрессионистской лирикой по существу, частушка необходимо получает форму небольшого, замкнутого в себе, более или менее изящно- сложенного целого. Четверостишие частушки самодовлеющее; его нельзя продолжить, его нельзя сократить. Частушка закончена в себе и определенна нисколько не менее, нежели сонет или газель или японская танка.
Вследствие этой законченности она скорее изящна, нежели глубокомысленна. Отсюда‑то и вытекает размер ее, — подвижный, пикантный и как бы подпрыгивающий (-тут опять вспоминается Гейне); уместно было бы назвать размер частушки кокетливым и дразнящим.
Художественная законченность частушки обусловлена ее параллелизмом. Нормально–сложенная частушка делится на д в е части, каждая по два стиха, из которых первая содержит в себе тот или иной образ, взятый по большей части из жизни природы, а вторая- раскрытие его смысла применительно к данному настроению мгновения. Но параллелизм образа и его раскрытия не всегда прозрачен сразу. Это объясняется, однако (исключаю случаи просто неудачных образов), не столько субъективностью сопоставления, сколько его глубиною. Так, нередки в частушках намеки на значение той или иной приметы, того или иного гадания (на картах, с кольцом), или же пользование народной и даже международной символикой. Так, если встречается упоминание о ягодах («есть рябину», «ломать рябину», «рвать виноград», «сорвать вишень- ку»), то этот символ, вне всякого сомнения, означает любовное соединение. Если говорится, что та или иная ягода — зелена, то это означает половую незрелость. Пить чай — удачная любовь, пить воду — неудачная. Сорвать цветок — выдать замуж. Бусы, в особенности белые (как жемчуг), — символ горя. И т. д. Символика частушки — приблизительно та же, что и символика песни, и потому я считаю возможным ограничиться здесь простым указанием на этот, достаточно разработанный, отдел словесной науки. Попытку же систематизировать частушечные символы читатель может найти в вышеуказанной работе Д.
Зеленина «Сборник новгородских частушек» («Этн. Обозр.» год 17, кн. LXV‑LXVI, стр.167–169). Поясним на одном примере значительность и тонкость частушечного параллелизма. Положим, говорится:
У милова черны брови, —
черны как у ворона:
ожидай, мой ненаглядный,
расставанья скорова.
Брови «милова» сравниваются с бровями ворона. Брови милова напоминают девушке ворона. Ворон же — птица зловещая — неблагоприятное знамение. Отсюда рождается предчувствие близкого несчастия — расставанья. Возможно, что в частушке есть намек и на причину расставанья. Ведь черные брови — признак красоты; чернобрового всякая охотно полюбит, вот и жди «расставанья скорова».