Страница 40 из 58
Вот одно из высказываний Бардесана: «Тот, кто властвует над самим собою, повинуется закону, который положен для него другим, который тоже обладает властью над собою» [404]. Однако нужно признать, что в Псевдо–Мелитоновом «Слове» те же мысли относительно роли царя в избрании народом веры и образа жизни высказаны с гораздо большей четкостью. И если принять предположение, что сочинение это действительно писалось для Абгара VIII, придется признать, что правление этого монарха (о котором до сих пор спорят, был ли он христианином, сочувствующим христианству или иудействующим [405]), дало сильный толчок христианской политической мысли, предвосхитивший многое из того, что вышло на поверхность лишь столетие спустя (сюда же можно отнести и возникновение легенды об Абгаре, которая дошла до нас в редакции конца IV — начала V в.). Вместе с тем следует заметить, что почва для появления подобных взглядов была на Ближнем Востоке весьма благоприятной.
Представления о религиозной функции царя как спасителя своего народа прослеживаются с Ш тысячелетия до P. X., они были присущи и эллинистической политической философии (вспомним титул 0оатг(р). Поэтому особого внимания заслуживает фраза о царе, который «спасает (nprq) народ, что под рукою его» (29, 9—10). Ведь корень PRQ (спасать, искупать) в позднейшей сирийской литературе в подавляющем большинстве случаев означает сотериологическую миссию Христа (особенно существительные parqa, pariiqa, прилагательное paruqaya). Не исключено, что и в начале Ш века у него могли быть сильные религиозные коннотации. И все же у Псевдо–Мелитона, нам кажется, такого рода воззрения присутствуют лишь в «снятом» виде. Дело в том, что никакой сакрализации царской персоны в «Слове» нет, более того, завершающая фраза гласит, что даже если собеседник Псевдо–Мелитона исполнит все, что тот ему советует, Бог не почтит его больше, чем других праведников. С другой стороны, взгляды нашего автора в точности отражают основные характеристики месопотамского представления о царе, которые Г. Франкфорт формулирует следующим образом:
«Царство было чем‑то происходящим не от людей, но приданным обществу богами; царь был смертный, сотворенный, чтобы нести сверхчеловеческое служение, которое боги могли в любое время отнять и вручить другому»; [406] «Царь был смертным, на которого возложено тяжкое бремя руководства человечеством в его рабском состоянии» [407].
В анализируемом отрывке встречается также мотив, довольно обычный для ранних апологетов, — о том, что истинная вера способствует миру и спокойствию в государстве. Однако и тут у Псевдо–Мелитона мы видим несколько иную трактовку — христианство благоприятствует миру и спокойствию в первую очередь потому, что гармонизирует отношения между царем и его подданными. Здесь тоже намечаются некоторые параллели с византийской имперской идеологией.
Еще один вопрос, который необходимо затронуть в этом исследовании, касается отношения автора «Слова» к Риму и римским императорам. Дело в том, что в тексте имеется фрагмент (частично он уже цитировался), который позволяет сделать довольно любопытные выводы. Приведем его теперь уже целиком:
«Вот и сейчас они почитают и поклоняются изображениям кесарей более, чем прежним [идолам]. Ибо от этих их прежних идолов налоги и подати идут кесарю. Поэтому убивают тех, кто презирает их и уменьшает доход кесаря» (24).
Интересно, что Псевдо–Мелитон говорит это в доказательство того, что идолы не суть боги. Но ведь для христиан Римской империи культ императоров был важнейшей составной частью язычества, и притом самой опасной, если не в смысле воздействия на умы, то, во всяком случае, как постоянная зона конфликтов с государством. Псевдо–Мелитон же воспринимает поклонение кесарям как нечто принципиально отличное от обожествления умерших царей, так что само по себе высокое положение культа императора доказывает, что прочие культы посвящены тоже не богам, а умершим людям. По–видимому, это объясняется тем, что автор «Слова» предполагает в своем собеседнике настолько высокое и отвлеченное понятие о Боге, что не допускает мысли, будто богом можно считать живого человека (тот же Г. Франкфорт, между прочим, убедительно доказывает, что в древней Месопотамии поклонение царским статуям вовсе не означало в собственном смысле обожествления царей [408]). Так или иначе, использование подобной аргументации показывает, что реальная ситуация в Римской империи Псев- до–Мелитону была известна плохо.
Особенно это видно из того, что преследования христиан (а именно последних, скорее всего, следует подразумевать под «презирающими идолов») обусловлены лишь тем, что они «уменьшают доход кесаря», между тем как главным обвинением против них в Римской империи был как раз отказ воздавать божеские почести императорским изображениям. Такая частичная осведомленносгь также свидетельствует о том, что произведение, приписанное Мелитону Сардскому, создавалось в одном из пограничных полунезависимых царств, но не на римской территории непосредственно.
Таким образом, в сочинении, называемом условно «Апологией» или «Словом» Псевдо–Мелитона, разработана довольно последовательная концепция, рассматривающая язычество в том числе как сознательный обман со стороны сильных мира сего, преследующих своекорыстные цели. В этом смысле, однако, идолопоклонство служит и фактором, укрепляющим власть земных царей (обожествление умерших правителей также можно связать с этими целями). Псевдо–Мелитон четко различает между теми, кто почитает языческих богов по неразумию и заблуждению — для них идолослужение есть только бессмысленная растрата их достояния, и теми, кто руководствуется скорее расчетом. Демонстрируя весьма трезвый и прагматический подход, неизвестный сирийский автор предлагает своему адресату — царю взамен утрачиваемых вместе с язычеством выгод те преимущества, которые может принести устроение царства на началах истинной религии. Это устроение основывается на ответственности царя и подданных перед Богом, в том числе и за соблюдение обязательств по отношению друг к другу. На царя возложена и особая миссия — стать зачинателем обращения своего народа. Несмотря на то, что ситуация, отразившаяся в «Слове», была характерна не для самой Римской империи, но для одного из пограничных царств (вероятнее всего, Осроены), идеи, содержащиеся в этом памятнике, очень важны как прообразы многих существенных черт христианской политической идеологии.
Евсевий Памфил. Против похвального слова, написанного Филостратом в честь Аполлония, по поводу сделанного Иероклом сопоставления между Аполлонием и Иисусом Христом
Заглавие сочинения, по всей видимости, более позднего происхождения. Впервые такой вариант встречается у Фотия (Bibl. cod. 39). Впоследствии традиционным стал предполагаемый краткий заголовок «Против Иерокла», который наряду с пространным дает editio princeps (первое издание) (Aldi Manuffi. — Ven., 1501 — 1502).
1. Не правда ли, друг мой [409], в сочинении сего писателя [т. е. Иерокла], сравнившего Тианца со Спасителем нашим и Учителем, стоит толь ко удивляться всему тому, что он при этом невероятным образом на–придумывал? Ибо что касается остального содержания «Правдолюбца» — ведь именно так, показалось ему, уместно будет озаглавить свою работу против нас, — то на сегодняшний день относительно того нет нужды спорить с ним, поскольку все это принадлежит не ему, но весь ма бесстыдно похищено из других сочинений в тех же самых мыслях и едва ли не с точностью до слов и слогов. В свое время все это и само, пожалуй, встретит подобающее опровержение, а по существу же и до отдельной работы против этого уже опровергнуто и изобличено в це лых восьми книгах, написанных Оригеном [410] по поводу еще более занос чивого, чем «Правдолюбец», сочинения Кельса, озаглавленного «Истин ное слово» [411]. В книгах, о которых мы сказали, вышеупомянутый автор потребовал строгого отчета по всем без исключения положениям и заранее опроверг все то, что было или будет кем бы то ни было сказа но на этот счет.
Отослав к этим книгам тех, кто желает с любовью к истине с точностью разобраться в том, что касается нас и нашего уче ния, в настоящее время из того самого «Правдолюбца» давай рассмот рим одно только имеющееся там сопоставление с Господом нашим Иисусом Христом, полагая, что нет нужды спорить с ним по поводу всего остального, похищенного у других авторов. Сейчас мы, естествен но, обратимся только к тому, что имеет отношение к Аполлонию, по скольку у единственного писателя [412] — в отличие от всех остальных, когда‑либо писавших против нас, — появилось теперь особое сравнение и сопоставление этого человека с нашим Спасителем. 2. Итак, с восхищением и одобрением говорит он о том, что некой божественной и неизреченной мудростью — и отнюдь не с помощью колдовских [413] ухищрений — чудодействовал наш герой и что, как ему верится и в чем он безосновательно убежден, так оно на самом деле и есть. Послушай же, что он при этом доподлинно говорит: «Повсюду на разные голоса трезвонят, возвеличивая Иисуса, будто слепым он дал зрение и содеял еще какие‑то удивительные чудеса». Затем, чуть далее, он прибавляет: «Разберем, однако же, насколько лучше и разумнее мы смотрим на подобные вещи и какого придерживаемся мнения о добро детельных людях».