Страница 7 из 15
Падшесть человеческой природы, ежечасно проявляемая в нас, внутренние и внешние соблазны, многоразличные приражения сатаны и греховного духа мира сего — вот против чего действует аскетика, и степень её действия может простираться даже до распятия плоти со страстями и похотями (Гал. 5, 24). Но при всей своей нужности аскетика сама по себе не даёт никакого положительного содержания, она не является созидательной. Аскетика всегда отрицательна, охранительна, оградительна, отсекательна. Созидательной является нравственная евангельская деятельность, ибо она, как мы сказали, синергична, и в силу этого приносит душе благодать Святого Духа.
Есть другая точка зрения. Она сводится к тому, что Царство Божие — дело исключительно будущего, сейчас его нет, и в условиях нашей падшести и быть не может. В чём же тогда заключается суть христианской жизни? В аскетическом подвиге, ибо аскетика по своей сути как раз и отрицает настоящее ради будущего. Эта точка зрения является главенствующей в современной церковной идеологии. Почему так? Вероятно потому, что внешняя аскетика гораздо легче евангельского нравственного делания. Вполне можно не есть, не спать, целыми днями молиться, превратить свою жизнь в монастырь и при этом быть абсолютно безнравственным человеком, чуждым Духа Христова, совершенно не понимающим, что такое Церковь. Несравненно труднее — подвизаться нравственно. Поэтому очень часто сталкиваемся мы в своей жизни с проявлениями аскетики без нравственности… и убеждаемся, насколько это уродливо и противоречит благовествованию Христову.
Вторая причина подмены нравственности внешней аскетикой — низкий уровень практической нравственности нашей современной церковной жизни. Можно привести массу примеров этого; ограничусь несколькими. Вот приходит человек на исповедь перед Причастием, и перечисляет батюшке грехи: не туда посмотрел, не то съел, с мамой ссорюсь, ругаюсь с близкими, телевизор много смотрю, и проч. Батюшка устало и несколько отстранённо кивает головой на каждый произносимый грех и повторяет автоматически: Господь простит. Перечисление закончено. Тут батюшка оживляется и начинает придирчиво расспрашивать исповедника, как он готовился к Причастию: вычитал ли три канона и последование ко Причащению, постился ли три дня, с рыбой или без, и плохо, что с рыбой, надо было без рыбы, а лучше и без масла; ходил ли эти дни в храм, был ли накануне на богослужении, и почему ушёл после помазания, нехорошо, это леность, нужно понуждать себя; не ел ли ничего с утра, etc., etc… Но не спрашивает батюшка с тою же придирчивостью — а что стоит за словами исповедника «ссорюсь с мамой, ругаюсь с близкими». Случайна ли ссора, постоянна ли ругань, чем вызваны конфликты, предпринимались ли усилия быть мирным со всеми, и какие именно усилия — ничего этого не обсуждается. Отходит человек от исповеди — чему он научился? Что вычитать каноны для духовной жизни гораздо важнее, чем не ссориться с мамой.
Так у нас воспитываются люди в Церкви — я думаю, описанная ситуация многим знакома.
Переходя от личного уровня к «соборному», видим, что собирательная реакция церковных людей на те или иные значимые явления общественной жизни очень часто исходит не из христианского, но из мифологического мировосприятия. События оцениваются отнюдь не с нравственной точки зрения и не с позиции евангельской правды: не даётся должной оценки злодеяниям и убийствам — например, в армии (случаи дедовщины: ну бывает, но мы не позволим либеральной прессе шельмовать нашу замечательную армию!), национализму (нехорошо, конечно, убивать иностранных студентов — но можно понять наших русских парней, которых довели до этого гнусные инородцы!), нежеланию «населения» становиться гражданами (у нас свой путь!); перевирается история (хороший Сталин), и проч., и проч., и проч… Пророк Исаия говорит по этому поводу: горе тем, которые зло называют добром, и добро — злом, тьму почитают светом, и свет — тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое — горьким! (Ис. 5, 20.) Знакомясь с большей частью современной церковной аналитики, стыдишься и краснеешь за чудовищную нравственную аберрацию своих единоверцев, и чувствуешь, что это пророческое «горе» реально относится к нашей и церковной, и общественной жизни…
Наконец, внутрицерковные отношения — то, что непосредственно воспитывает людей — весьма далеки от христианского идеала. Грубость, корыстолюбие, безразличие к людям и другие отнюдь не евангельские качества нередки в нашей церковной жизни. Каждый год говорит об этом Святейший Патриарх на епархиальных собраниях города Москвы, но мало что меняется… Нельзя, конечно, сказать, что эти явления повсеместные; но они и далеко не единичны. Видно это и внешним, и воцерковляющимся людям, что оказывает своё крайне негативное воспитательное действие: практической нормой становится говорить и проповедовать одно, а жить совсем по–другому.
Я надеюсь, что читатель правильно меня поймёт. Не с осуждением, а с болью я пишу эти строки. Не потому низок нравственный уровень многих клириков и мирян, что они «плохие», какие–то особенно «испорченные», но потому, что при их церковном воспитании не обращалось должного внимания именно на евангельскую нравственность, она не стояла на первом месте. И теперь, не быв воспитаны нравственно, восприняв, что охранение традиций, правила и посты важнее, чем усилие евангельской жизни, мы транслируем это на следующее поколение воцерковляющихся христиан…
Из сказанного ясно, каким должно быть воцерковление. Обучая новоначальных навыкам душевного делания, трезвения, аскетическим приёмам борьбы с помыслами и со страстями, пастыри и катехизаторы не должны «застревать» на внешних формах этих приёмов, делая из них бремена тяжёлые и неудобоносимые, и возлагая их на плечи людям (Мф. 23, 4). Необходимо идти к нравственному смыслу аскетики и делать особый акцент именно на воспитании евангельской нравственности (при этом, разумеется, церковные педагоги должны сами являть её в своей жизни, ибо дать другому можно только то, что имеешь сам). Это, пожалуй, самая главная задача в сегодняшней церковной жизни. Если «наладится» нравственное воспитание, если катехизация будет исходить из нравственных и духовных, а не каких–то иных (скажем, державнических, традиционных, идеологических и др.) приоритетов, то будут не только созидаться настоящие церковные общины, но и улучшится моральный климат во всём нашем обществе, ибо Церковь тогда станет настоящей закваской (Мф. 13, 33) для нашего народа. Пока же нравственность у нас не на первом месте, Церковь будет терять свой авторитет в глазах внешних, а православные (перефразируя напутствие одного митрополита новопостриженному иноку), подвизаясь в аскетике и стремясь приобрести посредством неё ангельский облик, будут подвергаться риску утерять человеческий.
VI.
Как правило, первое, что слышит вошедший в Церковь человек — что ему необходим духовник. И действительно, духовник нужен; но зачем? Я уже имел возможность писать на эту тему, поэтому не буду входить в подробности; отмечу лишь несколько моментов, касающихся непосредственно проблемы воцерковления.
Апостол Павел пишет, что чувства христианина должны быть навыком приучены к различению добра и зла (Евр. 5, 14). Это не даётся человеку сразу, но приобретается со временем, опытом. Обучение этому навыку, заботливая поддержка новоначального в его младенческом состоянии, предохранение от болезней роста, поставление на правильный путь духовного развития есть предмет духовного руководства. Область его действия — педагогическая, направленная, говоря обще, на воспитание совести. В нашей церковной повседневности принята иная, выходящая за рамки педагогики, точка зрения на духовничество. Она сводится к тому, что совесть наша — падшая, и доверять ей опасно; а нужно больше, чем своей совести, доверять духовнику, который, глядя со–вне, имеет большие возможности бесстрастно рассудить те или иные ситуации, чем сам отуманенный страстями человек. Ссылаются при этом на известные слова преп. аввы Дорофея: «Нет несчастнее и ближе к погибели людей, не имеющих наставника в пути Божием… Я не знаю другого падения монаху, кроме того, когда он верит своему сердцу. Некоторые говорят: от того падает человек, или от того; а я, как уже сказал, не знаю другого падения, кроме сего, когда человек последует самому себе. Нет ничего опаснее, нет ничего губительнее сего» (преп. авва Дорофей. Поучение пятое «о том, чтобы не полагаться на свой разум»).