Страница 29 из 47
И неужели они неуловимы, если Ты только захочешь?» – Так они взывали к Богу, и явилась добыча, добровольно отдающаяся в руки пища, самоприготовленное пиршество. Откуда вдруг взялись на холмах олени? И какие рослые, какие тучные, как охотно спешащие на заклание! Можно было даже догадаться, что они негодуют, почему не были вызваны прежде. Одни манили к себе ловцов, другие следовали за ловцами. Но их кто нибудь гнал или понуждал? – Никто. Не бежали ли они от коней, от псов, от лая и крика, от того, что все выходы, по правилам ловли, захвачены были молодыми людьми? Нет, они связаны были молитвою и праведным прошением. Известна ли кому подобная ловля в нынешние или прежние времена? И какое чудо! Ловцы сами были распорядителями лова, нужно было только захотеть им, и что нравилось, то взято, а лишнее отослано в дебри до другой трапезы. И вот внезапные приготовители пищи, вот благолепная вечеря, вот благодарные сотрапезники, имеющие уже начало исполнения надежд – в настоящем чуде! От этого стали они ревностнее и к тому подвигу, за который получили такую награду.
Таково мое повествование! Теперь ты, гонитель мой, удивляющийся легендам, рассказывай мне о богинях – звероловицах, об Орионах и Актеонах – несчастных овцах, об олене, заменившем собою деву[1], рассказывай, если честолюбие твое удовлетворится и этим, что повествование твое примем не за легенду. А продолжение сказания весьма гнусно, ибо какая польза от такой замены, если богиня спасает деву, чтобы она научилась убивать странников, в воздаяние за человеколюбие научившись бесчеловечности?
Рассказанное мною происшествие есть одно из многих, и оно, как рассуждаю, одно стоит многих. А я описал его не с тем, чтобы прибавить нечто к славе Василия. Море не имеет нужды, чтобы вливались в него реки, хотя и вливается в него множество самых больших рек, так и восхваляемый ныне не имеет нужды, чтобы другие привносили что нибудь от себя к его светлой славе. Напротив, мне хотелось показать, какие примеры имел он перед собою с самого начала, на какие взирал образцы, и сколько их превзошел. Если для других важно заимствовать нечто для своей славы у предков, то для него важнее, что, подобно реке, текущей назад, от себя присовокупляет многое к славе отцов.
Супружество родителей Василия, состоявшее не столько в плотском союзе, сколько в равном стремлении к добродетели, имело многие отличительные черты, как питание нищих, странноприимство, очищение души посредством воздержания, посвящение Богу части своего имущества, а в последнем многие тогда усердствовали, как ныне, когда обычай этот взошел в силу и уважается по прежним примерам. Оно имело и другие добрые качества, которых достаточно было, чтобы наполнить слух многих даже и тогда, когда бы Понт и Каппадокия разделили их между собою. Но мне кажется в нем самою важной и знаменитой чертой совершенство их детей. Чтобы одни и те же имели и многих, и добрых детей, тому найдем, может быть, примеры в легендах. О родителях же Васильевых засвидетельствовал нам действительный опыт, что они и сами по себе, если бы не сделались родителями таких детей, немало имели у себя похвальных качеств и, имея таких детей, если бы не преуспели столько в добродетели, по одному совершенству своих детей превзошли бы всех. Если из детей один или двое бывают достойны похвалы, то это можно приписать и природе. Но превосходство во всех очевидно служит к похвале родивших.
А это показывает блаженнейшее число[2] священников, девственников и связавшихся супружеством, впрочем так;, что супружеская жизнь не воспрепятствовала им наравне с первыми преуспеть в добродетели, напротив того, они обратили это в избрание только рода, а не образа жизни.
Кто не знает отца Василия, Василия – великое для всех имя? Он достиг исполнения родительских желаний, не скажу, что достиг один, по крайней мере, как только достигал человек. Ибо, всех превосходя добродетелью, в одном только сыне нашел препятствие удержать за собой первенство. Кто не знает Эммелию? Потому что она предначертана этим именем, что впоследствии такой сделалась, или потому сделалась, что так; названа, но она действительно была одноименна стройности или, кратко сказать, то же была между женами, что супруг ее между мужами. А поэтому, если надлежало, чтобы похваляемый нами муж дарован был людям – послужить, конечно, природе, как; в древности даруемы были от Бога древние мужи для общей пользы, то всего лучше было ему произойти от этих, а не от других родителей, так; и им именоваться родителями этого, а не иного сына. Так; прекрасно совершилось и совпало это!
Поскольку же немного похвал воздали мы упомянутым нами родителям Василия, повинуясь Божиему закону, который повелевает воздавать всякую честь родителям, то переходим уже к самому Василию, заметив наперед одно, что, думаю, и всякий знавший его признает справедливо сказанным, а именно что намеревающийся хвалить Василия должен иметь его собственные уста. Ибо как сам он является прекрасным предметом для похвал, так один силою слова соответствует такому предмету.
Что касается красоты, крепости сил и величия, чем, сколько вижу, восхищаются многие, то это уступим желающим, не потому, чтобы и в этом, пока был еще молод, и тяга к мудрости не возобладала в нем над плотью, уступал он кому либо из гордящихся вещами маловажными и не простирающихся далее телесного, но уступим для того, чтобы не испытать участи неопытных борцов, которые, истощив силу в напрасной и показной только борьбе, оказываются бессильными для борьбы настоящей и доставляющей победу, за которую провозглашаются увенчанными. В мою похвалу войдет одно то, о чем сказав, совсем не думаю показаться излишним и не к цели бросившим слово.
Полагаю же, что всякий, имеющий ум, признает первым для нас благом ученость, и не только эту благороднейшую нашу ученость, которая, презирая все украшения и плодовитость речи, берется за единое спасение и за красоту умосозерцаемую, но и ученость внешнюю, которою многие из христиан, по худому разумению, гнушаются, как; ненадежной, опасной и удаляющей от Бога. Небо, землю, воздух и все, что на них, не нужно презирать за то, что некоторые плохо о них уразумели, и вместо Бога воздали им божеское поклонение. Напротив того, мы, воспользовавшись в них тем, что удобно для жизни и наслаждения, избежим всего опасного и не станем с безумцами творение восставлять против Творца, но от создания будем заключать о Создателе, как; говорит божественный Апостол, пленяем всякое помышление во Христа (2 Кор. 10, 5). Также об огне, о пище, о железе и о прочем нельзя сказать, что какая либо из этих вещей сама по себе или всего полезнее, или всего вреднее; но это зависит от произвола употребляющих. Даже между пресмыкающимися гадами есть такие, что мы примешиваем их в целебные составы. Так и в науках мы заимствовали исследования и рассуждения, но отринули все то, что ведет к демонам, к заблуждению и в глубины погибели. Мы извлекали из них полезное даже для самого благочестия, чрез худшее научившись лучшему, и слабомть их обратив в твердость нашего учения.
Поэтому нельзя унижать ученость, как; рассуждают об этом некоторые, а, напротив, нужно признать глупыми и невеждами тех, которые, держась такого мнения, желали бы всех видеть подобными себе, чтобы в общем недостатке скрыть свой собственный недостаток и избежать обличения в невежестве. Но предложив и утвердив это общим согласием, начнем обозревать жизнь Василия.
Первые годы Василия под руководством великого отца, в лице которого Понт представлял общего наставника добродетели, увиты были пеленами и преобразованы в лучшее и чистейшее создание, которое божественный Давид прекрасно называет дневным и противоположным ночному (Пс. 138, 11). Под этим то руководством чудный Василий обучается делу и слову, которые вместе в нем возрастают и содействуют друг другу. Он не хвалится какой либо Фессалийской и горной пещерой как училищем добродетели, или каким нибудь высокомерным Кентавром – учителем их героев, не учится у него стрелять зайцев, обгонять коз, ловить оленей, одерживать победу в ратоборствах или лучшим образом объезжать коней, используя одного и того же как коня и учителя, не вскармливается, по легенде, мозгами оленей и львов; напротив того, изучает первоначальный круг наук и упражняется в богопочитании, короче сказать, самыми первыми уроками ведется к будущему совершенству. Ибо те, которые преуспели или в делах, оставив слово, или в слове, оставив дела, ничем, как; мне кажется, не отличаются от одноглазых, которые терпят большой ущерб, когда сами смотрят, а еще больший стыд, когда на них смотрят. Но кто может преуспеть в том и другом и стать одинаково ловким на обе руки, тому возможно быть совершенным и в этой жизни вкушать тамошнее блаженство.