Страница 4 из 47
Такой же нравственный пафос заложен в книге Товита: нужно исполнять родительскую волю, творить милостыню, хоронить усопших. Не случайно этот отсутствующий в еврейском корпусе текст становится важным для христианства. Ангел Рафаил говорит Товиту: «Доброе дело – благословлять Бога, превозносить имя Его и благоговейно проповедовать о делах Божиих... Делайте добро, и зло не постигнет вас. Доброе дело – молитва с постом и милостынею и справедливостью. Лучше малое со справедливостью, нежели многое с неправдою; лучше творить милостыню, нежели собирать золото, ибо милостыня от смерти избавляет и может очищать всякий грех...» (Тов. 12, 6–13). Таким образом, те нравственные постулаты, которые позже уже отчетливо прозвучат в Новом Завете в Нагорной проповеди Христа и станут идеалом жизни для Его учеников, обозначены уже в ветхозаветной дидактике.
Другую группу текстов составляют так называемые учительские книги (книга Иова, Псалтирь, Притчи Соломона, Екклесиаст, Песнь Песней). Среди них в первую очередь заслуживает внимания книга Иова, имеющая несомненные философские и художественные достоинства. Она также формирует христианское мировоззрение; особенно ярка в ней идея смирения. Сюжет краток: праведник Иов за свои добрые дела имеет успех во всех своих земных предприятиях. Но сатана говорит Богу, что Иов праведен исключительно по причине своего безбедного существования: «Разве даром богобоязнен Иов? Не Ты ли кругом оградил его и дом его и все, что у него? ...Но простри руку Твою и коснись всего, что у него, – благословит ли он Тебя? И сказал Господь сатане, вот, все, что у него, в руке твоей; только на него не простирай руки твоей» (Иов 1, 9–13). У Иова затем убивают слуг, режут скот, ураган разрушает дом, в котором погибают его дети. Это не могло поколебать праведника. Тогда сатана насылает на него проказу. По древнееврейскому закону Иова изгоняют из города. К нему приходят три его друга, спор с которыми составляет основную часть книги.
Они утверждают, что Бог не наказывает никого зря: «Он [Бог] знает людей лживых и видит беззаконие, и оставит ли его без внимания?» (Иов 11, 11); Иов же утверждает, что в этом мире страдают и праведники, и остается уверен в том, что будет оправдан: «Вот Он убивает меня, но я буду надеяться; я желал бы только отстоять пути мои пред лицем Его!» (Иов 13, 15). В финале книги Бог говорит Иову, что страдания посылаются не только за грехи, но и как вразумление, испытание. Иов раскаивается в дерзости и получает исцеление. Уже здесь поднимается важнейшая онтологическая проблема христианства – смысл человеческих страданий и отношение к ним.
Притчи Соломона продолжают нравственно практическую дидактику Ветхого Завета. Екклесиаст же возвращает читателя к онтологической проблематике: «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – все суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?» (Еккл. 1, 2, 3). Интересно, что ставя такой экзистенциальный вопрос, автор приходит к выводу о бесполезности всех земных дел, но не находит альтернативной цели жизни. Вопрос о смысле человеческого бытия остается открытым, и, по мысли христианских толкователей, ответ на него может дать только Новый Завет.
Последняя группа ветхозаветных книг – пророческая (Исайи, Иеремии, Иезекииля, Даниила и др.). Эти тексты имеют в основном мистический смысл и возвещают о будущем приходе Христа на землю. В то же время в них встречаются обличения древнеизраильского общества: «От малого до большого, каждый из них предан корысти, и от пророка до священника – все действуют лживо... Стыдятся ли они, делая мерзости? Нет, нисколько не стыдятся и не краснеют. За то падут между падшими, и во время посещения Моего будут повержены, говорит Господь» (Иер. 6, 13–15). В этом отношении для древнееврейского народа пророки были своего рода стихийными ораторами, так как выступали со своими проповедями перед большой аудиторией, и их речи были направлены на злободневные для израильского общества темы. Учитывая то, что проповеди пророков обязательно несли религиозно мистическую нагрузку, представляется возможным говорить о существовании религиозной публицистики в ее дорефлективном, стихийном виде уже в древнеиудейской культуре. Западной, античной риторике тоже был известен жанр обличения, однако он не носил ярко выраженного религиозного характера. У пророков, как будет продемонстрировано далее, преступление, грех обязательно повлекут за собой наказание свыше.
Так как ветхозаветные пророческие книги имеют конкретное авторство, возможно даже обозначить присутствие индивидуального стиля. Книга Исайи передает строгую и властную речь ее автора – аристократа (род. в 765 г. до н.э.), насыщенную военными терминами, картинами разрушений:
«Пророчество о долине видения. – Что с тобою, что ты весь взошел на кровли? Город шумный, волнующийся, город ликующий! Пораженные твои не мечом убиты и не в битве умерли; все вожди твои бежали вместе, но были связаны стрелками, все, найденные у тебя, связаны вместе, как ни далеко бежали. Потому говорю: оставьте меня, я буду плакать горько; не усиливайтесь утешать меня в разорении дочери народа моего. Ибо день смятения и попрания и замешательства в долине видения от Господа Бога Саваофа. Ломают стену, и крик восходит на горы. И Елам несет колчан: люди на колесницах и всадники, и Кир обнажает щит. И вот, лучшие долины твои полны колесницами, и всадники выстроились против ворот, и снимают покров с Иудеи; и ты в тот день обращаешь взор на запас оружия в доме кедровом. Но вы видите, что много проломов в стене города Кавидова, и собираете воды в нижнем пруде; и отмечаете домы в Иерусалиме, и разрушаете домы, чтобы укрепить стену; и устрояете между двумя стенами хранилище для вод старого пруда. А на Того, Кто это делает, не взираете, и не смотрите на Того, Кто издавна определил это. И Господь, Господь Саваоф, призывает вас в этот день плакать и сетовать, и остричь волоса и препоясаться вретищем. Но вот, веселье и радость!
убивают волов, и режут овец; едят мясо, и пьют вино: "будем есть и пить, ибо завтра умрем!" И открыл мне в уши Господь Саваоф: не будет прощено вам это нечестие, доколе не умрете, сказал Господь, Господь Саваоф» (Ис. 22, 1–14).
Тексты, принадлежащие сыну древнееврейского священника Иезекиилю (500–400 е гг. до н.э.), отличаются особой экспрессией и насыщенной патетикой, создаваемыми многочисленными тропами и стилистическими фигурами, повторами:
«И было ко мне слово Господне: и ты, сын человеческий, скажи: так говорит Господь Бог; земле Израилевой конец, – конец пришел на четыре края земли. Вот конец тебе: и пошлю на тебя гнев Мой, и буду судить тебя по путям твоим, и возложу на тебя все мерзости твои. И не пощадит тебя око Мое, и не помилую, и воздам тебе по путям твоим, и мерзости твои с тобою будут, и узнаете, что Я Господь. Так говорит Господь Бог: беда единственная, вот идет беда. Конец пришел, пришел конец, встал на тебя; вот дошла, дошла напасть до тебя, житель земли! приходит время, приближается день смятения, а не веселых восклицаний на горах. Бот скоро изолью на тебя ярость Мою и совершу над тобою гнев Мой, и буду судить тебя по путям твоим, и возложу на тебя все мерзости твои. И не пощадит тебя око Мое, и не помилую... Бот день! вот пришла, наступила напасть! жезл вырос, гордость разрослась. Восстанет сила на жезл нечестия; ничего не останется от них, и от богатства их, и от шума их, и от пышности их. Пришло время, наступил день; купивший не радуйся, и продающий не плачь; ибо гнев над всем множеством их» (Иез. 7, 1–12).
Простая речь крестьянина Амоса (700 е гг. до н.э.) часто затрагивает аспекты социальной несправедливости, божественного воздаяния ее виновникам:
«Слушайте слово сие, тельцы Васанские, которые на горе Самарийской, вы, притесняющие бедных, угнетающие нищих, говорящие господам своим: "подавай, и мы будем пить!" Клялся Господь Бог святостью Своею, что вот, придут на вас дни, когда повлекут вас крюками и остальных ваших удами. И сквозь проломы стен выйдете, каждая, как случится, и бросите все убранство чертогов, говорит Господь» (Ам. 4, 1–3).
В приведенных цитатах примечательна максимальная экспрессия языка, которая создается за счет тропов (метафор, метонимий) , стилистических фигур, возвышенности речи. Пророческие тексты публицистичны как по своей природе, так и по функциональному назначению. Голос пророка в древнеизраильском обществе считался голосом Бога, и поэтому его речи сакрализировались, им придавалась возвышенность. Патетика же служила средством привлечения внимания, убеждения.