Страница 40 из 47
Но Василий некоторыми словами из Писания и несомненными свидетельствами, имеющими такую же силу, а также неотразимостью умозаключений настолько стеснил прекословивших, что они не могли сопротивляться и были связаны собственными своими выражениями, что и доказывает особенную силу его речи и благоразумие. То же доказывает и слово, какое он написал об этом, водя писалом, омакаемым в сосуде Духа. Между тем Василий медлил до поры употреблять собственные мысли, прося у самого Духа и у искренних поборников Духа не огорчаться его осмотрительности; потому что, когда время поколебало благочестие, стоя за одну мысль, можно неумеренностью все погубить. И поборникам Духа нет никакого вреда от малого изменения в рассуждениях, когда под другими словами узнают они те же понятия, потому что спасение наше не столько в словах, сколько в делах. Не следовало бы отвергать иудеев, если бы, требуя заменить на время слово «помазанник», вместо слова «Христос», согласились они присоединиться к нам. Напротив того, величайший вред будет для всех, если Церковью будут владеть еретики. А что Василий как никто другой исповедовал Духа Богом, это доказывается тем, что он многократно, если только представлялся случай, проповедовал это всенародно, а также и наедине с ревностью свидетельствовал перед теми, которые спрашивали.
Но еще яснее выразил это в словах ко мне, перед которым в беседе о таких предметах у него не было ничего тайного. И не просто подтверждал он это, но, что редко делал прежде, добавлял самые страшные на себя проклятия, что если не будет чтить Духа единосущным и равночестным Отцу и Сыну, то да лишен будет самого Духа. Если же кто, хотя в этом, признает меня участником его мыслей, то открою нечто, может быть, известное многим. Когда из за недостатка времени налагал он на себя осторожность, тогда предоставлял свободу мне, которого, как; почтенного известностью, никто не стал бы судить и изгонять из отечества, – предоставлял с тем, чтобы наше благовествование было твердо при его осторожности и моем дерзновении.
И этого коснулся я не в защиту его славы (Василий выше всех обвинителей, если бы и нашлись еще такие), но в предостережение тех, которые за показатель благочестия принимают только те слова, какие находятся в писаниях этого мужа, чтобы они не получили слабейшей веры и в оправдание своего неверия не извратили его богословие, какое, по внушению Духа, изложил он применительно ко времени, но чтобы, вникая в смысл написанного и в цель, с какой написано, более и более восходили к истине и заграждали уста нечестивым. О если бы богословие его было моим богословием и богословием всех моих единомышленников! Я столько полагаюсь в этом на чистоту веры Василия, что кроме всего прочего и ее готов разделить с ним; пусть перед Богом и перед людьми рассудительными вменится моя вера ему, а его мне! Ибо не называем противоречащими друг другу Евангелистов за то, что одни занимались более человеческой стороной Христа, а другие придавали внимание Его божественности; одни начали тем, что относится к нам, а другие – тем, что выше нас. Разделили же таким образом между собою проповедь, как; думаю, для пользы внимающих и по внушению говорящего в них Духа.
Но поскольку в Ветхом и в Новом Завете было много мужей известных благочестием, законодателей, военачальников, пророков, учителей, мужественных до крови, то, сравнив с ними Василия, и таким образом составим о нем мнение. Адам удостоен быть творением рук Божиих, вкушать райское наслаждение и принять первый закон, но (чтобы при уважении к прародителю не сказать чего либо хульного) не соблюл заповеди. Василий же и принял и сохранил заповедь, от древа познания не потерпел вреда и, пройдя мимо пламенного меча (совершенно знаю) достиг рая. Енос начал первый призывать имя Господа (Быт. 4, 26). Но Василий и призвал, и другим проповедал, – что гораздо важнее призывания. Енох вознесен на небо, приняв это вознесение в награду за малое благочестие (потому что вера была еще в тени), и тем избежал опасностей последующей жизни. Но для Василия, совершенно испытанного в жизни совершенной, вся жизнь была вознесением. Ною поручены были ковчег и семена второго мира, доверенные маленькому дереву и спасенные от вод. Но Василий избежал потопа нечестия, сделал город свой ковчегом спасения, легко переплывающим пучину ересей, и восстановил из него целый мир. Велик Авраам, патриарх и жрец необычайной жертвы, который рожденного по обещанию приводит к Даровавшему, как готовую жертву, спешащую на заклание.
Но не меньше жертва и Василия, который самого себя принес Богу и взамен не получил ничего равного такой жертве (да и могло ли что быть равным?), а потому и совершил жертвоприношение. Исаак был обещан еще до рождения. Но Василий был обещан самим собой, взял Ревекку, то есть Церковь, не издалека, но вблизи, не через посольство домочадца, но данную и вверенную Богом. Он не был перехитрен касательно предпочтения детей, но непогрешимо уделил каждому должное, рассудив по Духу. Хвалю лестницу Иакова и столп, который помазал он Богу, и борьбу его с Богом, если это была борьба, а не сравнение, как; думаю, человеческой меры и Божией высоты, отчего и носит он на себе знамения побежденного естества. Хвалю доброе попечительство этого мужа о стаде, и его благоденствие, и двенадцать патриархов, появившихся от него, и раздел благословения, и знаменитое при этом пророчество о будущем. Но хвалю также лестницу, которую не только видел Василий, но прошел постепенными восхождениями в добродетели; хвалю не помазанный, но воздвигнутый им Богу столб, который предает позору нечестивых; хвалю борьбу, в которой боролся не с Богом, но за Бога, низлагая учение еретиков; хвалю и пастырское его искусство, которым обогатился, приобретя большее число овец, отмеченных знаком, нежели не отмеченных; хвалю и доброе число детей, рожденных в Боге, и благословение, которым подкрепил многих.
Иосиф был раздатчиком хлеба, но для одного Египта, притом не многократно, и хлеба материального. А Василий был раздатчиком для всех всегда и хлеба духовного, что для меня важнее Иосифовой раздачи. И он был искушаем с Иовом Авситидийским и победил, и в конце подвигов громко провозглашено о нем, что не поколебал его никто из многих покушавшихся привести в колебание, но что со многим превосходством низложил он искусителя и заградил уста неразумию друзей, которые не знали тайны страдания. Моисей и Аарон между священниками его (Пс. 98, 6) – тот великий Моисей, который казнил Египет, спас народ со знамениями и чудесами многими, входил внутрь облака и дал двойной закон: внешний – закон буквы и внутренний – закон духа; и тот Аарон, брат Моисеев и по телу и по духу, который приносил жертвы и молитвы за народ, был хранителем тайны священной и великой скинии, которую воздвиг Господь, а не человек (Евр. 8, 2). Но Василий – ревнитель обоих; не телесными, а духовными и словесными бичами наказывает племя еретическое и египетское, народ же особенный, ревностный к добрым делам (Тит.
2, 14), приводит в землю обетованную, пишет законы на скрижалях, не сокрушаемых, но спасаемых, не тайные, но всецело духовные; входит во святая святых, не один раз в год, но многократно и (можно сказать) ежедневно, и оттуда открывает нам Святую Троицу, очищает людей не на время установленными окроплениями, но вечными очищениями. Что превосходные всего в Иисусе Навине? Военачалие, раздел жребиев и овладение Святой землей. А Василий разве не предводитель, не военачальник спасаемых через веру, не раздатчик различных у Бога жребиев и обителей, который разделяет предводимым? Поэтому можем сказать и эти слова: препоясанный могуществом (Пс. 64, 7), в Твоей руке дни мои (Пс. 30, 16) – жребий, гораздо более драгоценный земных и легко получаемых. И (не будем упоминать о Сиднях, или знаменитейших из Судей) Самуил между призывающими имя Его (Пс. 98, 6), отдан Богу до рождения и тотчас после рождения освящен, помазует из рога царей и священников. И Василий не освящен ли для Бога с младенчества, от утробы матери, не отдан ли Ему и с верхней одеждой (1 Цар. 2, 19), не помазанник ли Господень, взирающий в поднебесное и Духом помазующий совершенных? Славен Давид между царями, и хотя повествуется о многих победах и торжествах его над врагами, однако же главнейшее его отличие – кротость, а до царствования – сила гуслей, отражающая лукавого духа (1 Цар. 16, 23).