Страница 65 из 123
Тогда Никон, обратясь ко всем, спросил: будут ли почитать его, как архипастыря и отца, слушать его во всем, и дадут ли ему устроить Церковь? Все сказали, что будут и дадут, и Никон принял патриаршество (1652 г.).
Патриаршество Никона и его отношения к царю.
Неограниченная дружба соединяла царя и патриарха во все почти 6 лет управления Никона. Вскоре по вступлении его на патриаршество его стали титуловать, как Филарета, великим государем. Так титуловал его и сам царь. Таким образом в государстве снова стало два великих государя, но Никон носил этот титул уже не как отец царя, а как патриарх; власть патриаршая таким образом сама по себе приравнивалась к власти царской. Без патриарха не решалось ни одно государственное дело, как при Филарете. Усилению его значения много содействовал еще скорый отъезд царя к войску по случаю польской войны. Во время своего отсутствия (1654-1655 гг.) царь поручил Никону все управление государством. Особенно энергичную деятельность Никон проявил по случаю открывшейся тогда моровой язвы. Рассылая грамоты о мерах предосторожности против заразы, вразумляя суеверный народ, который считал за грех противостоять постигшей его беде, как наказанию Божию, он в то же время успел оказать личные услуги царю — все время хранил царское семейство, спасая его от язвы переездами по незараженным местностям. — Монастырский приказ не был уничтожен и теперь, но на время потерял всякую силу. Вопреки Уложению, которое безусловно запретило увеличивать церковные имения, патриарший дом обогатился новыми вотчинами.
Когда Никон строил свои монастыри — Иверский, Крестный и Воскресенский, или Новый Иерусалим, царь и им дал богатейшие вотчины. Но в то же время, вследствие той же дружбы царя с патриархом, никогда еще с церковных земель не было таких больших сборов, как при Никоне. Сам патриарх выставил в поле до 10 000 воинов; столько же выставили монастыри. Патриарх, кроме того, на свои богатые средства увеличивал свои домовые богадельни, раздавал богатые милостыни, делал пожертвования на тюрьмы. Патриаршая власть была при нем так же сильна, как при Филарете. Он был действительным, а не номинальным только великим государем, окружил себя царской пышностью и недоступностью, возлюбил, как жаловалось на него духовенство, стоять высоко, ездить широко. Он выстроил себе новый дворец и употреблял все средства тогдашнего искусства для украшения соборов и сообщения пышности своему богослужению; лучшие облачения, доселе хранящиеся в патриаршей ризнице, принадлежат ему; на них употреблены целые пуды жемчуга, золота и дорогих камней; по опушкам двум митр. святителя видим короны. Штат патриаршего дома при нем был даже еще многочисленнее, чем при Филарете.
Протопоп Казанского собора Иоанн Неронов говорил однажды патриарху: «Государевы царевы власти уже не слыхать, всем от тебя страх, и посланники твои пуще царевых всем страшны; никто не смеет с ними и говорить; затвержено у них: знаете ли патриарха?» В церковных делах власть его была неограничена; сами архиереи рабски подчинялись ему и должны были безмолвно сносить его самовластные распоряжения, нарушавшие их права, например, отписку из их епархий вотчин, церквей и лучших монастырей в патриаршую область или к богатым монастырям его строения — Иверскому, Крестному и Воскресенскому, и самовольный суд над архиереями без собора, лишение кафедры и ссылку Павла Коломенского, запрещение служения Симеону Тобольскому и прочее. Его боялись сами бояре. Еще до патриаршества о нем говорили, что лучше погибнуть в новой земле за Сибирью, чем попасться под начало к новгородскому митрополиту; патриархом он стал обращаться с ними еще самовластнее. Он, например, жег у них вывезенные с запада картины и органы, оскорблял их резкими обличениями и унижал высокомерным обращением. Как бы в противодействие новым началам, выраженным в Уложении, патриарх издал вновь пересмотренную и дополненную им Кормчую, в которую, между прочим, включил подложную грамоту Константина Великого папе Сильвестру — она была важна для него, как апология церковной власти и церковных имуществ.
Подложности этой грамоты, впрочем, не подозревали тогда ни царь, ни патриарх. Никон убеждал царя даже вовсе отставить Уложение и заменить его Кормчей; в этом он, конечно, не успел, но все-таки заставил Алексея Михайловича разослать по воеводам выписки из градских законов Номоканона в дополнение Уложения для обязательного руководства на суде.
Враги Никона.
В обаянии своей власти патриарх не чувствовал, что чем энергичнее он будет настаивать на восстановлении такой старины, тем будет хуже и для него, и для его дела. Значение его держалось единственно на его личной силе и на любви к нему царя, опорах слишком непрочных для того, чтобы они могли устоять против исторического хода государственной жизни. Орудием, которым эти опоры были подломлены, были многочисленные враги Никона, действовавшие против него со всем усердием личного раздражения. Прежде всего своим великим государствованием, крутым характером, привычкой сталкиваться со всеми власть имеющими, он вооружил против себя сильную партию бояр; против него были Стрешневы — родня царя по матери, Милославские — родня первой супруги царя, Морозов — царский свояк, сама супруга царя Марья Ильинишна, составитель Уложения князь Одоевский, бояре Долгорукий, Трубецкой, Салтыков и другие. Семен Стрешнев до такой степени ненавидел Никона, что назвал его именем свою собаку и выучил ее подражать патриаршему благословению. Все эти люди зорко следили за патриархом, ловили всякий случай, где он слишком резко выставлял свою власть, перетолковывали каждый его опрометчивый шаг, а таких шагов много допускал горячий человек, не умевший владеть собой и не обращавший внимания на то, что говорил и что делал.
Затем много врагов появилось у Никона по поводу его церковных исправлений, которые были им ведены очень круто, с обычной для него самоуверенностью и со всем деспотизмом личного авторитета. Привычка не обращать внимания на других поставила его в самое невыгодное положение между двумя сильными партиями: партией новизны, стремившейся к западу, и партией старины. Образованные бояре, вроде Морозова, Романова и других, раздражены были не менее староверов, когда патриарх, вводя свои церковные «новшества», в то же время восставал против новых государственных понятий и проблесков новой цивилизации. Между приверженцами старины было тоже немало сильных людей, несколько бояр, духовник царя Стефан Вонифатьев, уважаемый протопоп Иоанн Неронов и другие. Наконец, против патриарха было все духовенство, раздраженное его строгостью, недоступностью, жестокими наказаниями, усиленными поборами в патриаршую казну и на войско и доведенное им до последней степени приниженности.
Много было врагов у Никона, и все эти враги шли к царю с доносами, что патриарх превышает свою власть и пренебрегает властию царскою. Вследствие подобных внушений в душу впечатлительного Алексея Михайловича невольно стало закрадываться нелюбье к собственному другу. Перемена отношений между ними особенно стала заметна по возвращении царя из второго похода (ливонского) в 1657 году. Походы царя заметно его развили, сделали самостоятельнее и приучили к независимости; в то же время и Никон в отсутствие царя более прежнего успел развить свое властелинство. Приехал великий государь в Москву и увидал здесь другого великого государя… А враги Никона неотступно внушали царю, что патриарх стал сильнее его. Царь стал сердиться на патриарха, но, по своему слабому характеру, вместо личного объяснения с ним, стал действовать уходом, избегая с ним встречи. Патриарх видел нелюбье царя, но, по своей неуступчивости, не хотел попадаться ему на глаза и тоже, со своей стороны, удалился от царя, выжидал, чтобы царь сам сделал первый шаг к примирению. Между тем враги Никона оставались при царе; своим удалением от царя патриарх сам же оставлял за ними все поле борьбы, потому что царь остался теперь под одним только их влиянием. Пользуясь этим, они неутомимо разжигали вражду между великими государями, все более и более подготовляя решительный взрыв накопившихся неудовольствий.