Страница 27 из 64
Последние дни я вспоминаю Послание к коринфянам и размышляю об опасностях, которым подвергался святой Павел, странствуя со своими проповедями. «Много раз был в путешествиях, в опасностях на реках, в опасностях от разбойников, в опасностях от единоплеменников, в опасностях от язычников, в опасностях в городе, в опасностях в пустыне, в опасностях на море…» – писал апостол. Он прошел через все это, неся Слово Божие язычникам. Меня, как и Павла, не остановят ни бдение, ни голод, ни жажда, ни стужа, ни нагота. Потому что у меня есть Япония. После прибытия в Новую Испанию каждая молитва заставляла меня почувствовать с новой силой, что эти крохотные острова, напоминающие формой единорога, ниспосланы Господом для покорения, они – поле боя, где я должен сражаться.
За два дня до отплытия гостеприимный настоятель пригласил японцев на прощальный обед. Он был похож на пир в Кане Галилейской – купцы, напившись, пели песни. Звучавшие для нашего уха монотонно и заунывно, японские песни показались монахам похожими на индейские. Немного захмелев, японцы впервые за все время разоткровенничались – жаловались, что дышать в Мехико, расположенном на большой высоте, трудно, высмеивали местную еду, отвратительный вкус оливкового масла. Среди посланников самым крепким оказался Танака, он много выпил, но совсем не опьянел; посланники ели, соблюдая японский этикет, чем приводили всех в восторг.
Прощальный обед закончился. Когда все братья, молитвенно сложив ладони, направились из трапезной в часовню, меня остановил Мацуки. Стараясь проникнуть в мысли друг друга, мы стали прощаться.
– Падре, – сказал он мягко, – нам, наверное, не удастся встретиться еще раз.
– Почему же? После завершения миссии я тоже вернусь…
– Нет, в Японию больше не приезжайте.
– Почему же? – Я решительно покачал головой.
– Падре! – Потупившийся Мацуки вдруг поднял голову и просительно посмотрел на меня. – Зачем, падре, вам нужны беспорядки во владениях Его светлости?
– Беспорядки? Ничего не понимаю.
– Мы… Нет, не только мы. Япония до сих пор жила спокойно, а вы, падре, явились, чтобы нарушить наш покой.
– Мы пришли не для того, чтобы нарушать ваш покой. Наоборот, хотим, чтобы вы обрели благодать.
– Благодать? – Лицо Мацуки исказилось, будто он смеялся сквозь слезы. – Ваша благодать нам не под силу. Япония воспринимает ее как нечто непомерно огромное. Слишком сильное лекарство может оказаться ядом. Высшее счастье, о котором вы, падре, говорите, для Японии яд. Приехав в Новую Испанию, я понял это. Новая Испания жила бы спокойно, не прибудь сюда испанские корабли. Благодать, падре, нарушила покой и в этой стране.
– В этой стране… – Я понял, что имеет в виду Мацуки. – Я не отрицаю, было пролито много крови. Но мы искупили свою вину. Индейцы многому от нас научились… Главное – они узнали путь к достижению высшей благодати.
– Вы и Японию, падре, хотите превратить в такую же Новую Испанию?
– Я? Нет, я не так глуп. Я хочу лишь, чтобы Япония получила выгоды, а мне было дано разрешение распространять там учение Христа.
– Япония с радостью будет перенимать у ваших, падре, стран великие знания и мастерство. Но все остальное нам не нужно.
– Что вам даст одно наше мастерство? Что вам дадут одни наши знания? Их бы не было без стремления проникнуться дарованной Господом благодатью.
– Высшая благодать, о которой вы говорите, падре, – Мацуки повторил мои слова, – принесет немало горя нашим маленьким островам.
Ни я, ни он не хотели отступать. Но в конце концов Мацуки умолк и, с ненавистью посмотрев на меня, повернулся и ушел. Я понял, что он прав: с ним мы уже никогда не встретимся.
В день отбытия погода была ясная.
Купцы, собравшиеся у ворот монастыря, прощались с уезжавшими, желали счастливого пути. Трое посланников передали купцам, которые должны были вернуться домой раньше их, письма и подарки для родных. Самурай тоже прошлой ночью написал письма дяде и старшему сыну.
«Пишу кратко. У меня все хорошо, особых новостей нет. Ёдзо, Итискэ и Дайскэ тоже здоровы. К несчастью, еще на корабле умер Сэйхати. Будь внимателен к матери, помогай ей. Нужно бы еще многое сказать тебе, но я должен торопиться, чтобы успеть передать письмо».
Самурая мучило то, что он не выразил и сотой доли переполнявших его чувств. В его памяти всплыло лицо жены, которая, конечно, много раз будет перечитывать это письмо, адресованное Кандзабуро.
Посланники и Веласко сели на лошадей, сопровождавшие их слуги вели тяжело груженных ослов. Настоятель и монахи вместе с купцами махали им на прощание. В тот момент, когда под лучами палящего солнца Самурай вдел ноги в стремена, к нему неожиданно подбежал Мацуки.
– Послушай, – он прижался к Самураю. – Береги себя, не забывай, что ты должен беречь себя. – Самурай удивился, а Мацуки продолжал: – Совет старейшин палец о палец не ударит, чтобы защитить нас, самураев низкого звания. С той минуты, как мы стали посланниками, нас втянуло в водоворот политики. Теперь ты можешь рассчитывать только на себя.
Самураю были не по душе эти коварные речи. «Я верю Совету старейшин!» – хотел он возмущенно крикнуть в ответ, но сдержался.
Сидя на лошади, он поклонился махавшим рукой монахам и купцам. Среди них, скрестив руки на груди, стоял и Мацуки. От зависти у Самурая сжалось сердце. Они вернутся в Японию! Но, покорно принимавший все, что случалось в Ято, он и сейчас покорно подчинился своей судьбе. За ним, молча ведя ослов, следовали Ёдзо, Итискэ и Дайскэ.
Как и по дороге из Акапулько в Мехико, перед путниками расстилалась все та же пустыня, поросшая агавами и кактусами. По мере того как они спускались с плато на равнину, жара становилась все невыносимее. Индейцы, обрабатывающие поля, бросали работу, дети, пасшие овец и коз, останавливались и удивленно смотрели вслед необычной процессии.
В небе, не голубом, а скорее бесцветно-слюдяном от ярко светившего солнца, медленно плыла огромная птица. Это был впервые увиденный ими кондор. Пустыня сменялась маисовыми полями и оливковыми рощами, а потом снова потянулась пустыня, поросшая кактусами. Там, где были поля, всегда стояло несколько индейских глинобитных лачуг, крытых тростником, на крышах часто сидели огромные птицы.
Японцы проехали несколько прилепившихся к каменистым холмам опустевших, полуразрушенных селений, от которых остались лишь каменные ограды. Сохранились и безлюдные, вымощенные камнем площади, где завывал обычный для этих мест обжигающе-сухой ветер. Слушая его завывание, Самурай вспомнил вдруг полные безнадежности слова Мацуки: «Теперь ты можешь рассчитывать только на себя».
Танака спросил, не от голода ли вымерли эти селения.
– Нет, не от голода, – ответил Веласко чуть ли не с гордостью. – Наш великий предок Кортес с горсткой солдат уничтожил всех индейцев на этих землях.
«Что же в этом хорошего? – подумал Самурай, покачиваясь на лошади. – Какой я безмозглый, думаю лишь о выполнении своей миссии. Будь здесь отец, он бы обязательно задал такой вопрос».
Показалось пересохшее русло реки, потом – голая, усыпанная огромными камнями гора. Когда они добрались до ее вершины, неожиданно у горизонта возникла еще одна гора – огромная, укрытая белыми облаками. Она была несравненно выше всех гор во владениях Его светлости. Молодой Ниси был так поражен, что даже закричал:
– Она же выше Фудзи?!
Веласко сочувственно улыбнулся:
– Разумеется. Ее название Попокатепетль.
– И вправду мир необъятен, – повторил пораженный Ниси уже однажды сказанные им слова.
Пока они, точно муравьи, спускались вниз, огромная гора все время была видна. Но, сколько они ни шли, она не приближалась. Уходя в поднебесье, она безмолвно наблюдала за миром людей. Глядя на эту высоченную гору, Самурай подумал, насколько мелки в этом бескрайнем мире мысли Мацуки. А сам он отправляется в этот бескрайний мир. Будь, что будет, – он отправляется в этот бескрайний мир, неведомый Мацуки.
На пятые сутки под вечер потные, обессилевшие японцы добрались до небольшого городка. Окружавшая его стена была видна издалека. Когда они приблизились к городку, воздух посвежел, стал доноситься аромат деревьев, благоухание цветов, запах жизни. Посланники, так долго ехавшие по безлюдной пустыне, залитой беспощадным солнцем, с удовольствием вдыхали доносившиеся из города запахи, надеясь хотя бы напиться вволю.