Сборник "Древние иноческие уставы"

Два года пробыл он под этою епитимиею, до самой смерти пр. Пахомия. Во все это время, он с таким сокрушением каялся, и в таком смирении держал себя, что казался одним из новичков. Горько плакал он и обиль­ные проливал слезы до того, что стали бояться, не повре­дило бы это его зрения. За то пр. Пахомий, восстановляя его в прежнее достоинство, сказал, что Бог даровал ему бла­годать подвинуться в сие время вперед в духовном со­вершенстве, в семь разе более, нежели сколько обладал он им до того времени.

В предсмертные дни, пр. Феодор неотлучно был при своем Отце; и Авва святый показывал ему знаки искрен­ней отеческой нежности. Он внушал ему с особенным напряжением никогда не забывать немощных братий и вся­чески пещись о тех, которые расслабевают в нравствен­ной крепости своей и начинают нерадеть о богоугождении. До трех раз он повторял ему это внушение. Видно было, что он предназначал его в главные настоятели над всеми монастырями; непосредственным однакож преемником себе назначил не его, чтоб дать ему время и побуждение окончательно утвердиться в смирении.—Преемником себе, как сказано уже, назначил пр. Пахомий Петрония, за которым следовал Орсисий; и Орсисий уже передал главное начальствование пр. Феодору.

Как уже известно, это произошло вследствие того, что Орсисий, не имея довольно сил и мужества подавить недоб­рое движение в обителях, которому начало дал Монкосский настоятель Аполлоний, обратился к Богу с прошением ука­зать ему преемника, который бы с успехом восстановил расшатавшийся мир в братстве; и Господь указал ему в особом видении на Феодора.

Как все сие совершилось, сказано в житии Орсисия. Пр. Феодор принят был всем братством с открытым сердцем, с полным доверием и готовностью слушать его во всем.

В первом же слове своем ко братиям он показал, куда будут направлены его усилия, именно к восстановлению общего мира и скреплению всех единым союзом люб­ви. Он представлял им, чего стоило пр. Пахомию учреждение братства, какие подъял он для того труды, какие выдержал борьбы с врагами нашего спасения, и сколь страш­ная вина падет на тех, которые своим несогласием расстроят это великое дело; представлял также, в каком блаженном состоянии находились все при пр. Пахомие, убеждая их возвратить себе сие блаженство братским взаимным единением и совершенным отрешением от благ земных. „Несколько лет прошло, по смерти Отца нашего, говорил он им,—и где девались то благое состояние и тот сладкий покой, какими мы наслаждались при нем? Тогда у нас не было других желаний, кроме ненасытимой жажды слышать слово Господне, сладчайшее паче меда и сота, и обога­щаться познанием вещей божественных. Мы жили в отрешении от всего земного, и наши сердце и сознание пребывали на небе, а не на земле.

Ныне же, по­смотрите, сколь плачевно у нас положение дел. Отчего? От­того, что отдалились мы от Бога, и земное стало ближе к нам, чем Он. Но опомнимся и возвратимся к Нему. Его беспредельная благость не отвергнет нас, и снова изменит сердца наши и возвратит им Свою ублажающую близость." Так говорил преподобный и был столько проникнуть скорбию, что не мог удержать слез: плакали с ним и все слушавшие.

Вскоре пошел он посетить монастыри, в сопровожде­нии некоторых уважаемых братий, и всю мудрость слова своего и теплоту любви своей направлял к тому, чтобы всех возвратить к единодушию и братскому союзу. Бог благословил его усилия полным успехом. Сам Аполлоний, отделившийся было с своим монастырем от братства, сно­ва возвратился в него и подчинился общим порядкам, под единым Аввою. Так доброе согласие опять водворилось меж­ду всеми, и враг душ, ввергавший в среду их огнь раз­деления, был посрамлен.

Этот образ действования на братий искренним советом и теплотою любви и благожелательства, сердца всех привязал к пр. Феодору; и все с полным доверием обращались к нему со всеми своими духовными нуждами, открывая ему свои самые сокровенные помыслы и располо­жения. С своей стороны, он их утешал, воодушевлял, укреплял, вооружал против искушений врага и врачевал внутренние их раны, действенно, как опытный духовный врач, которому ведомы все тайны духовной жизни.

Особенно был он терпелив и относился с дивною снисходительностью к тем, которые плохо пользовались его советами и оставались в обычном нерадении о спасении. Он не переставал их увещевать, представляя, для возбуждения их, потрясающие истины нашей веры, могущие умягчать самое загрубелое сердце; наипаче же прибегал к молитве, веруя, что Господь, Которому дорого спасение душ, не оста­вит бесплодной такую молитву. К заботам таким он поощрял себя тем убеждением, что если он оставит этот труд по причине тяготы, которую надо вынесть, приводя других в самих себя и заставляя исправиться, то Бог потребует с пего отчета в погибели их и в погибели тех, которые увлечены будут их примером. Вот поче­му он не давал очам своим дремания, бодрствуя над душами всех и не щадя при сем никаких усилий.

„И за самого себя давая отчет, говорил он, кто устоит на суде?—Какого же оправдания может надеяться тот, кто должен давать отчет еще и за других?"—И усугублял свое ревнование о спасении их. При всем однакож том, что управление его шло очень исправно, он, по глубокому сми­ренно своему, никак не думал, что исправляет свой долг, как должно, уверяя, что он очень далек от того, чтобы иметь все качества, какие должен иметь настоящий Авва. Такие смиренные о себе держал он мысли, особенно пото­му, что своими глазами видел высокий пример начальствования в блаженном Отце своем Пахомие. Этот пример не выходил у него из памяти; и когда, давая наставления, он хотел придать особый вес своим советам, всегда при­водил добродетели и уроки преподобного Аввы, давая разу­меть, что не он учит, а продолжает учить общий всех их великий Отец.

Сделавшись главным Аввою, пр. Феодор послал в Александрию к св. Афанасию двух братий, Феофила и Коприя, с извещением об этом и с прошением благослове­ния и утверждения. Возвращаясь оттуда, они привели с собою Аммона, юношу лет семнадцати, который, как только обратился к вере, так пожелал вступить и в иночество, прослушав одну беседу св. Афанасия об этом образе жизни. Впоследствии, этот Аммон был епископом и по желанно Архиепископа Феофила описал деяния пр. Феодора Освященного, какие сам видел своими глазами и о каких слышал от других очевидцев.

На первом месте он ставит, как был изумлен стройным порядком, который царствовал в собрании, куда он был введен в первый раз, несмотря на многочислен­ность братий; затем рассказывает о разных случаях, ког­да Бог открывал пр. Феодору сердечные сокровенности бра­тий, в их назидание и исправление, и о многих исцелениях, какие совершал он для прибегавших к его помощи в его ли обители, или в то время, когда он посещал другие монастыри.

Рассказывает также, как пр. Феодор, взяв с собой 40 братий из монастыря Пабо, где он имел постоянное пребывание, отправился на один остров Нила—нарезывать ветви для делания рогож. Там он пробыл нисколько дней и во все время неопустительно как было исполняемо общее молитвенное правило, так ведено им самим вечернее собеседование, как бы они были в монастыре. В один ве­чер, когда вел он свою беседу, подползли в его ногам две небольшие ехидны. Чтоб не прерывать беседы и не развлекать внимания братий сторонними предметами, он выгнул ступню дугою и, пропустив туда ехидн, продержал их там, пока кончил беседу, и тогда уже пустив их, велел побить.

Рассказывает еще, что к Пасхе собиралась обыкновенно не одна тысяча братий праздновать вместе сей великий день. В одно время собралось их тысячи две. В среду на Пасхе пр. Феодор, после обычной беседы, сидел с ними и разрешал недоумения, какие кто имел о разных местах Писаная. Наговорившись в сытость, он встал и, распус­кая собрание, сказал: „для меня великое утешение вести с вами беседы по вашим вопросам. Из этого заключаю я, что вы непраздно проводите время, а даете пищу уму сво­ему, вникая в словеса Бож. Писания." Затем, прибавив еще несколько слов, заметил: „блюдите себя и паче всего бегайте тайноядения. Вещь эта кажется небольшою; но она велика потому, что дает вход в сердце бесу-губителю, который после малого сего, не замедлит научить и большему чему." Не успел он кончить слов этих, как один брат подошел к нему и исповедал такой именно грех свой. Но пр. Авва поспешил прикрыть своею мантиею лице его, чтобы не всем явен он был и, видя его раскаяние, отпустил с внушением—блюстися прочее.