Слова, беседы, речи

Кто употребил всю науку на образование себя в этом духе, для того она не потеряна в час смерти, тот пожнет плоды ее и в вечности.

Познал все это почивший в Бозе собрат наш и любил не только следовать сей истине, но и возвещать ее - и словами, и писаниями своими. Между тем как другие врачи боятся (страх, постыдный для науки!) произнести в своих исследованиях имя веры и молитвы, он поставлял их в числе наидействительнейших средств к исцелению самых неизлечимых недугов. Сколько раз мы слышали из уст его, как Провидение Божие оказывало над ним самим Свое особенное действие! Повесть о том всегда сопровождалась у него глубоким чувством благодарности к Богу и твердой уверенностью, что, несмотря на превратности судьбы и дел человеческих, есть Око, которое не воздремлет, ниже уснет, храня каждого из нас. Потому-то он никогда не смущался много превратностями жизни человеческой и готов был принимать, - зная, что принимает из руки Провидения, - не только приятные события, но и горести, яко необходимые для исцеления и укрепления нашей души, непрестанно расслабляемой соблазнами мирскими. Переход в другую жизнь, которого так трепещут те, которые ничего не видят далее земли и гроба, для него был более вожделенен, нежели страшен.

Возвергая упование свое на заслуги Спасителя и Крест Его, он давно начал парить мыслью превыше всего тленного и преходящего и возноситься желанием туда, где нет ни болезней, ни печали и воздыханий.

Предчувствие это сбылось: его нет более ни для нас, ни для науки! Но наука с ним, та наука, которую он, как драгоценную сущность, успел извлечь для себя из своих разнообразных познаний; та наука, которая научает врачей врачевать не одно тело, но и дух и, врачуя других, не оставаться самим до гроба в слепоте и проказе духовной; та наука, которая состоит не в умозрениях праздных и бесплодном многоглаголании, а в жизни по Бозе и Его вечной правде.

Аминь.

Слово при погребении харьковской помещицы Е...Р...Ш..., сказанное в день памяти трех Святителей в Харьковском кафедральном соборе, в нижней Трехсвятительской церкви 30 января 1845 г.

Печальное зрелище послал нам ныне Господь в день праздника нашего! Кто хочет, пусть находит в этом простой случай; а мне в самом этом случае видится поучительное мановение свыше. Яко служителям Распятаго, нам первым надлежало бы присно памятовать о смерти и неумолчно возвещать другим о скоротечности бытия нашего на земле; а мы, подобно людям, удаленным от святилища, нередко забываем это и предаемся неразумно суетам мирским. И вот, в день праздника нашего вместо радости послан нам гроб, да пораженные таким грозным напоминанием не попустим более обольщать нас ничему на земле и соделаемся прилежнее на внушение всем и каждому той важной истины, что цель бытия и действий человеческих не здесь, во времени, а там - в вечности.

Неудивительно, если и великие Святители и учители вселенной, памяти которых посвящен день и храм сей, соблаговолили, дабы среди празднества их преподано было вам наставление не столько из наших уст, сколько от этого гроба. Если кому, то им доведома вся немощь нашего слова, и как мало успеваем мы отвращать очи ваши,во еже не видети суеты, и сердце, во еже нелюбити мира. И вот, на помощь духовной немощи нашей, в наставление вам, является грозный призрак смерти. Смотря теперь на гроб сей, я недоумеваю даже - продолжать ли беседу с вами, или окончить ее, сказав: зрите и поучайтесь сами! В самом деле, много ли можно прибавить словом к тому, что каждый видит во гробе? Тут всякий раз человеческое бытие наше разоблачается от всех обманчивых прикрас мира, сокрывающих истинный состав его, и является во всей греховной бедности своей. С другой стороны, тут же всякий раз, можно сказать, приподнимается часть завесы, сокрывающей от нас мир горний, и указуется та высокая цель, к которой нам должно стремиться в продолжение своего земного странствования. Потому-то трудно найти человека, который не отходил бы от гроба лучшим, нежели каким подошел к нему.

Самый гордый честолюбец невольно здесь склоняет главу и погружается в размышление о тщете почестей и отличий, для которых жертвовал всем; самый закоснелый сребролюбец видит здесь, что есть бедствия, которых нельзя отвратить никакими сокровищами, есть блага, которых нельзя купить ни за какие сребренники; самый беспечный сластолюбец с ужасом познает у гроба, чем оканчивается несчастное служение плоти, и как жалок тот, кто всю жизнь работал только своему чреву Потому-то, если бы возможно было знать историю обращения к Богу всех грешников, то, без сомнения, оказалось бы, что большую часть таких обращений произвела смерть, и что во всех прочих имела значительное участие память смертная.

Если с нами происходит нередко противное тому; если мы провожаем в страну вечности одного за другим ближних наших и остаемся те же, что прежде, - так же пристрастны к миру и его суетным обаяниям, так же не внемлюще закону и грехолюбивы; если сама смерть не оказывает над нами своего действия, - то причиной этого, не менее смерти жалкого явления - мы сами. Ибо как присутствуем мы при гробе ближних наших? - как при зрелище, хотя печальном, но для нас вовсе чуждом; предаемся более или менее чувствительности, даже роняем иногда по нескольку слез, но не ставим себя у гроба в то положение души, которое одно могло бы сделать для нас кончину братий наших истинно поучительной и душеполезной. Ибо как бы надлежало нам стоять у гроба? - Стоять и думать: вслед за отшедшим пойду скоро и я; и на меня придет последняя болезнь; и от меня отступится врач и врачевство; и мне закроют глаза; и в мои руки вложат крест; и меня во гробе принесут в церковь, и надо мною возгласят "Вечная память"; и меня опустят в могилу и покроют землей и камнем... Все, чем я занимался, для чего не щадил сил, а иногда и совести, останется на земле, перейдет к другим, - а со мною что будет? куда пойдет грешная и бедная душа моя? что сретит ее? чем она будет жить и питаться в новом мире? Явно, не тем, чем жила и питалась здесь. Приготовился ли я к этому новому роду жизни? Возмогу ли прожить там хотя один день безбедно?

Не безумие ли - непрестанно заниматься тем, что я должен навсегда оставить в час моей смерти, и не думать о том, что сретит меня в вечности?

Если бы подобные мысли происходили в душе нашей, когда мы стоим у гроба, то каждый гроб служил бы для нас в великое поучение, и мы, возвращаясь с погребения в домы наши, каждый раз усматривали бы в себе перемену на лучшее: более решимости на добро и сильнее отвращение ко злу.

И трудно ли иметь подобные мысли при гробе? - Так естественно, что надобно дивиться, как они не приходят каждому! Только крайняя рассеянность мыслей и чувств, в которых обыкновенно живем мы, делает то, что, погребая других, мы не помышляем о собственной смерти.

Жизнь и кончина почивших так же всегда представляют нам какой-либо урок поучительный, если мы обращаем на них внимание. И, что примечательно, самое нечистое в жизни человека, доколе он жив, бывает нередко в соблазн для многих, а по смерти - обращается в поучение. Ибо при гробе каждый видит всю ничтожность того, ради чего человек был худ. Терял ли он совесть, например, ради богатства, - всякий видит, как это богатство оставило его навсегда. Служил ли греху из плотоугодия, - каждый видит, как отвратителен этот кумир плоти, которому приносилось в жертву все. Был ли ослеплен гордостью и тщеславием, - опять при гробе совершенно открывается, что и слава - один пустой дым, могущий ослепить на время глаза, но нисколько не стоящий того, чтобы гоняться за ним всю жизнь.

Добродетели почившего, напротив, при гробе его получают новую силу, достоинство и привлекательность. Душевно в таком случае радуешься за почившего, когда видишь, что над ним была благодать Божия; душевно желаешь себе и каждому того же, что было с ним, и благодаришь Бога, проведшего его безбедно среди искушений жизни.

Не без особенного урока, братие мои, и гроб, нам предлежащий. Мне кажется, что я вижу на нем те же самые слова, которые вы слышали сейчас из уст поющих: "всуе мятется человек!" Кто не знает, что жизнь почившей была преисполнена всякого рода смятений и страданий, душевных и телесных? Хотели быть счастливыми на земле, как можно больше; а были таковыми, как можно меньше. Почему? Потому что искали удовлетворения бессмертной душе нашей в том, что само преходит и исчезает, яко временное. Чем не жертвовано для достижения своих видов и предположений? - И что же вышло наконец из всех этих жертв? - Крушение духа видимо сокрушило, наконец, и плоть. Всю жизнь искав осуществления своих надежд, мы не успели изречь, как должно, даже последней воли своей при смерти... Не всуе ли убо мятется человек?