Страница 100 из 169
Отсюда-то, без сомнения, брала в нем начало та расположенность к открытию способным, но недостаточным людям благоприятного поприща к трудам и употреблению своих способностей. И сколько таковых, которые обязаны ему всем, что имеют теперь от своего труда! - а паче тем, что угнетаемые обстоятельствами не потеряли того, что имели от природы. Отсюда-то истекала в почившем и готовность являться с усердной помощью везде, где того требовала нужда ближних. В доказательство этого довольно указать на ту жертву, которую принес он к воссозданию из пепла града Тулы, и которая самой огромностью своей показала, что усопший трудами своими стяжал себе благородство не имени токмо, но и духа.
Здесь опять, вместо всех других доказательств, довольно указать на храм, недавно воздвигнутый над почившими братиями нашими, под сень которого грядет теперь и главный строитель его. Частных благотворении не исчисляем: они явятся там, где не будет забыта чаша студеной воды, поданной во имя Спасителя.
После всего этого что остается сродникам и друзьям усопшего, как, отерши слезы горести, [не] возблагодарить Господа за те благословения, которыми ущедрена была вся жизнь его? Возблагодарить за те способности, которыми отличен и украшен он был от самого рождения; возблагодарить за те успехи, которыми знаменовались все благие предприятия и дела его; возблагодарить за сохранение сердца и души его от множества соблазнов и искушений, которыми окружено было его поприще; возблагодарить за то чувство веры, смирения и преданности в волю Божию, которые сопровождали его до самой кончины! Ищет ли еще способа скорбящее над этим гробом сердце выразить свое усердие к лицу почившего? - Да обратится к молитвам о успокоении души его и к благотворениям в память его. Се жертва, которую одну он может теперь принять от нас и в которой имеет немалую нужду. Ибо кто поживет и не согрешит? Тем паче о ком из ущедренных дарами счастья земного можно сказать, что он никогда не увлекался суетой мира, не предпочитал тленного вечному, не позволял в себе плоти и крови брать верх над духом и совестью?
Увы, от начала мира замечено и до конца мира пребудет верным, что дары счастья земного суть самое опасное искушение для чистоты духа и сердца, что они если не совращают земного странника с пути истины и долга, то много отъемлют у него тех совершенств, которые необходимы, дабы войти непостыдно в светлый чертог Отца Небесного.
Имея в виду это, соединим, братие мои, с молением Святой Церкви и нашу молитву об усопшем рабе Божием, да благодать Господня, немощных врачующая и восполняющая оскудевающее, восполнит от богатства своего то, чего не окажется из жизни и деяний его на весах правды Божией, и в возмездие за те кровы, которые он созидал здесь для неимущих, введет его в светлый чертог свой. А мы, препровождая его теперь молитвенно ко Престолу Небесного Мздовоздаятеля, почитаем за долг, по примеру Апостола, обратиться у этого гроба к тем, которые ущедрены дарами счастья, и сказать им: смотрите, что остается человеку от всего труда его, имже... труждаюся под солнцем (Еккл. 2; 18)! Нагими приходим мы в мир сей; едва не нагими и отходим из него. Чем бы сродники и друзья ни окружили бренные останки наши на земле, все то с продолжением времени вместе с нами должно обратиться в прах. За первым богачом, как и за последним нищим, идут в вечность одни дела его, благие или злые. Блюдитесь убо, по надежде на богатство тленное, забывать Бога живого и вечного. Да не презрится вами ни един из тех лазарей, которые обыкли приметаться у врат ваших, и которые одни, может быть, останутся некогда друга-ми вашими и будут в состоянии принять вас в вечныя кровы свои (Лк. 16; 9).
Обладая многим, не порабощайте духа и не прилепляйте сердца своего ни к чему на земле, дабы в противном случае, как предостерегает Евангелие, не осталось там и сердце, где будет его сокровище (Лк. 12; 34). Аминь.
Слово при погребении доктора, профессора медицины Харьковского университета, статского советника и кавалера Петра Александровича Бутковского, сказанное 23 ноября 1844 г.
И сердце мое вдах, еже ведети премудрость и разум: и сердце мое виде многая, премудрость и разум, притчи и хитрость: уразумех аз, яко и сие есть произволение духа: яко во множестве мудрости множество разума, и приложивши разум приложит болезнь (Еккл. 1; 17-18)
Пред наперсниками и питомцами мудрости не хотелось бы нам рассуждать о суете земной мудрости и болезнях, с нею соединенных; но Соломон стоит того, чтобы быть выслушанным от всякого; а гроб сей почти требует, чтобы над ним повторены были не какие-либо слова, а те, которые мы произнесли сейчас. Кому неизвестно, что почивший в Бозе собрат наш от юности вдал (направил - ред.) сердце свое, еже ведети премудрость и разум? Никто не будет оспаривать и того, что сердце его, действительно, видело много премудрости и разума. Но что наконец вышло из всего этого? То самое, что предвидел и чего ожидал мудрец Израилев: сама наука здравия не спасла от потери здравия того, кто посвятил ей всю жизнь свою; приложив разум, он вместе с этим приложил себе и болезнь; а приложив болезнь и сделавшись не способным звания своего, по необходимости должен был уразуметь с Соломоном, яко и сие - еже умножити мудрость - суета есть и крушение не только духа, но и плоти.
И его ли одного постигла подобная участь? Ах, я вижу там, вдали, еще свежую могилу собрата вашего, который не имел и того утешения, чтобы вежды его были сомкнуты рукой нечуждой, и чтобы на могилу его упала хотя одна слеза из очей тех, для которых столько лет билось чистое и благородное сердце его. Да приимет бессмертный и неограниченный теперь нашим узническим пространством дух его, хотя здесь, в этом столь знакомом ему храме, от всех нас дань молитв о вечном успокоении его в Царствии Бога духов и разумов!
Но что мы должны заключить из этих двух и подобных печальных событий? То ли, что надобно оставить прилежание в занятиях науками и в приобретении познаний? Нет, премудрый Соломон не мог дать такого совета. И к чему бы служил ум человеческий, если бы не употреблять его на снискание познаний? И что бы значила в нас жажда ведения, когда бы для нее не было удовлетворения? Нет, будем любить науки и познания; не будем жалеть для них ни времени, ни усилий наших; не усомнимся приносить в жертву им даже земных выгод и расчетов житейских. Только занимаясь науками и принося разнообразные жертвы им, да помним, что познания, ими доставляемые, сами по себе суть не цель бытия человеческого на земле, а точию средство к снисканию мудрости высшей, которая не оставляет человека и за гробом, сопровождает его в самую вечность. Се урок, который, мне кажется, начертан рукою самой смерти на сем гробе собрата вашего! Благо нам, если мы выразумеем всю его силу и возьмем его от этого гроба в напутие нашей жизни, на пользу души своей!
Небезызвестно нам, братие мои, что в ученом кругу одно из любимых положений, - что науку должно любить для самой науки. Если хотят через это положение исключить виды и расчеты корысти житейской, то мы совершенно согласны с таким учением. Науки достопочтенны и любезны сами по себе; познание истины, к какому бы кругу ни принадлежала она, есть уже такое приобретение, для которого стоит забыть труд и беспокойство. Но если вышеозначенным положением хотят науку возвести на такую высоту, чтобы за нею не оставалось видеть ничего более и далее, если хотят этим сказать, что науке и познаниям должно быть подчинено все, а они ничему, - то такой образ мыслей есть совершенное заблуждение, крайне вредное для занимающихся науками, и вместо мнимого возвышения унижающее самую науку.
Геолог, умирая, должен навсегда проститься с горами и камнями; ботаник - с растениями и древами; врач - с болезнями и врачевствами; историк - с событиями и переменами гражданскими; законоведец - с правами и учреждениями человеческими; самый философ - с законами здешней нашей природы. Что же пользы, если каждый из них не успел извлечь из своей науки того, что может быть годно и благотворно не на краткое число лет земного странствования, а на всю вечность, которая ожидает каждого из нас?
Человек бессмертен: да будет бессмертна и наука! Бессмертна не теми бедными творениями нашими, которые мы можем завещать преемникам нашим на поприще наук, а и в нас самих - теми плодами духа, которые бы не оставляли нас при переходе нашем из времени в вечность.