Страница 112 из 169
От столь прилежного и обильного сеяния рукой искусной в стране могучей и природой и духом, какой нельзя было ожидать богатой жатвы? После таких трудов - некратковременных, неутомимых, разнообразных, как отрадно было бы главному делателю взглянуть самому на рукояти плодов, им возращенных? Но не напрасно произнесено некогда Спасителем оное таинственное слово: ин есть сеяй, и ин (есть) жняй (Ин. 4; 37)! В то время, как все привязывало почившего военачальника к его Кавказу, - и оконченные труды, и неоконченные предприятия, - [разразилась] в особенности новая, видимо приближавшаяся, небывалая по лютости своей буря брани, которую если кто мог сретить с надеждой на успех, то он, - в это самое время жестокий недуг отьемлет у него телесные силы до того, что принуждает оставить поприще не только военачальника, но и областеправителя, удалиться даже навсегда из пределов Кавказа, дабы искать исцеления за пределами Отечества.
Можете судить, что должен был чувствовать и как сокрушаться духом болящий герой во все продолжение этой ужасной по многим отношениям брани! В самом деле, вообразите: мирные оратаи (земледельцы-ред.) по всем краям Отечества, оставляя поля и плуги свои, спешат в ряды рати отечественной, а он, герой 1812 года, один из победителей Парижа, он - правитель тех самых областей, где во всей силе разгорался пламень войны, - он в это самое время должен был возлежать на одре недуга и только молитвой и советами участвовать в подвигах своих собратий по оружию! - Такое положение для героя было тяжелее самой смерти; и оно-то, без сомнения, истощило до основания елей жизни в том светильнике, который среди бурь всегда разгорался тем ярче и светлее...
Как бы в некое услаждение этой предсмертной горести почившему дано было вкусить и несколько капель предсмертного утешения.
Ибо [если] правительственной мудрости, военным подвигам и прекрасным качествам души почившего удивлялись везде, то искренняя любовь и родственная привязанность к нему преимущественно жили и навсегда останутся в Одессе.
Не прострем далее нашего слова, хотя многое можно бы еще сказать нам, например, о той любви к истине и правде, по которой он всегда готов был, по выражению святого Давида, свидетельствовать о них пред цари и не смущаться (Пс. 118; 46); о том величии души, для которой так легко было забывать все нанесенные ему кем-либо неприятности, и так трудно не памятовать о самых неважных услугах и одолжениях; о том беспристрастии и радушии, для которых все доброе и общеполезное равно было отрадно и достопочтенно, кем бы и где бы ни было сделано; о той доступности и долготерпении, с которыми принимаем и выслушиваем был каждый, ищущий правосудия или милости; о том благородстве души и благотворительности, по которым почивший не щадил собственного достояния, когда нужно было поощрить какое-либо благое предприятие или оказать помощь истинно нуждающемуся.
Обозрев таким образом, хотя кратко, все земное поприще почившего в Бозе князя, не должны ли мы, братие мои, и в заключение нашего слова сделать то же самое, что сделали в начале его, то есть обратиться к Господу Владыке жизни и судеб наших с чувством живейшей благодарности уже не только за дарование почившему при самом рождении таких многих и прекрасных талантов, но и за то, что, без сомнения, при помощи Его же всемогущей благодати эти таланты не остались погребенными в земле, а явились во всей силе и блеске, быв употреблены так благоуспешно на пользу общую?
Да, братие мои, не один святой Павел, но и всякий, кто удостоился подвизаться подвигом добрым на земле, должен при конце своего подвига сказать из глубины души: благодатию... Божиею есмь, еже есмь (1 Кор. 15; 10).
Но что слышится мне? Из гроба исходит как бы некий тайный глас и вещает ко мне: "Служитель Бога истины, зачем, увлеченный приязнью ко мне, забыл ты при гробе моем о немощи естества человеческого и не сказал ни слова о душевной нечистоте моей пред Богом, о моих вольных и невольных грехопадениях? Мне ли, проведшему большую часть жизни среди бурь военных, хвалиться точным исполнением высоких правил Евангелия и любви христианской? Мне ли, обращавшемуся непрестанно среди вихря человеческих страстей и праха житейских попечений, сохранить ясным зерцало совести и чистоту очей сердечных? Итак, по самой любви твоей ко мне, не усомнись возвестить в слух всех, окружающих теперь гроб мой, что я не был в дому Божием тем всегда верным делателем и приставником, которому по окончании земного странствия и труда остается только внити в радость Господа своего (Мф. 25; 21). Нет! моя надежда пред Судом Божиим не в громких деяниях и блистательных подвигах, а в чистосердечном признании моих грехов и в живой вере в силу искупительной Крови Агнца Божия, закланного за грехи всего мира".
Слышим, слышим, возлюбленная душа, глас смирения твоего - и, оставив всякое витийство, обратимся отныне всецело к молитвам о упокоении тебя в обителях Отца Небесного, ради единых Крестных заслуг Сына Его.
Служители алтаря! Предначните исходные песни, которыми Святая Церковь сопровождает в вечность и самого последнего из чад своих, предоставляя всех и каждого из них единому милосердию Божию.
Сподвижники отходящего с бранного поля земной жизни героя-христианина! Взгляните еще раз на это разнообразие и отечественных и чужеземных отличий, окружающих в таком множестве гроб сей, и уразумейте из этого, что вся слава земная остается на земле, а в вечность идут за человеком одни дела его, по которым он или осудится, или будет помилован Судией живых и мертвых.
Жители Одессы, толико любимые почившим и столько его любящие! Сопроводите последнее отшествие его от нас не одним гласом благохвалений и скорби о лишении благодетеля, а и сердечным молитвенным воздыханием о нем к Отцу духов и всякия плоти, да воздаст ему за вас по преизбытку милосердия и щедрот своих.
А ты, храм Господень, видевший над собою столько знаков его христиански-сыновнего попечения о тебе, окажи теперь и ему последнюю услугу, прияв на хранение внутрь стен твоих ветхую и опустевшую земную храмину, в которой витал безсмертный дух его, и блюди ее дотоле, пока настанет день всеобщего обновления, когда сеемое ныне в тление восстанет в нетлении, сеемое не в честь, восстанет в славе, и из посеянного теперь тела душевного востанет тело духовное,неразрушимое, безболезненное, светоносное (1 Кор. 15; 42-44)! Аминь.
Слово при погребении князя Долгорукова
Печальное зрелище пред нами, братие мои, зрелище не неожиданное уже, но все еще как бы внезапное и нечаянное! Тот, который еще недавно облеченный доверием власти предержащей стоял во главе целой обширной страны, который бодрой мыслью обнимал нужды и потребности нашего края и был главным ходатаем о них у престола монаршего, который по особому благорасположению к граду нашему избрал его местом для своего пребывания и любил видеть себя окруженным общей радостью и весельем народным, с готовностью для того на всякие жертвы, но который в то же время неустрашимо в каждый час принес бы в случае нужды самую жизнь на защиту престола и Отечества - тот самый, сраженный тяжким недугом, предлежит теперь бездыханен и мертв в этом гробе! И пусть бы это случилось под конец земного поприща человеческого, когда самая необходимость велит ожидать лишения и разлуки, когда употребленные во благо способности, истощенные среди трудов силы по закону самой природы невольно требуют успокоения. Нет! гробу сему суждено явиться пред нами в то самое время, когда почивший в нем, как бы обновившись силами духа, предначинал вновь круг обширной деятельности, когда общеполезные предприятия одно за другим стали свидетельствовать, что опытность протекших лет не осталась без плода для Отечества, когда вместе с этим внимание и деятельность целой страны напряглись на все общеполезное!
Так помыслы и предначертания наши не сходятся с предопределениями судеб Божиих! Мы замышляем то и другое, думаем, что нам дано будет совершить еще многое, а там - там уже подписан нам приговор был преставленными от среды живых! Подлинно, если где познаётся во всей силе сия грозно поучительная истина, то при гробах, подобных настоящему! Тут для самого тугого душевным слухом неотразимо слышится древний глас: земля ecu, и в землю отъидеши. К этим-то потому гробам надобно приходить всем за опытным убеждением, как неизвестен предел жизни нашей, как непрочны все предначертания человеческие, и как, следовательно, неблагоразумно было бы, предаваясь течению земных дел, выпускать из виду непреходящее и вечное.