Слова и проповеди

Дается ныне часть самопопечения и самоуправления — нам самим. Это не означает, что дается позволение: «Делай все, что душе твоей угодно», а только дается знать: «Не все же вас няньчить, пора вам и самим о себе подумать и себя устроять», — по общему, однако ж, из одного центра исходящему — начертанию, которое все частные заботы и труды направляет к одному и объединяет все тело государственное.

Между тем и это благое намерение может быть не понято. Опыты самоуправления по указанной форме могут родить позывы на самоуправство без всяких ограничений. Позыв этот тоже способен увлечь многих и даже обобщиться—и потом разрушительно обнаружить свое требование и силу свою. Вот и надобно смотреть, чтоб не проникла к нам необузданная свобода действий; и если уже нельзя совсем заглушить ее у всех, то всячески не давать ей расширяться — окрепнуть до сознания своей силы. Пусть теряется в ничтожестве пред огромным большинством охотно подчиняющихся одною волею начертываемому устройству.

Все сии опасности, конечно, еще впереди; не придуманы, однако ж, они нарочно, с натяжкою, а неизбежны почти, если не будем внимать. При невнимании быстро разовьется у нас необузданность и мысли, и чувственности, и свободы и, конечно, принесет плод по роду своему. Не подумайте, что выставлять их на вид заставляет привычка к старинным приемам нравоучения — и что зловредность их есть мечта меланхолии, привыкшей на все мрачно смотреть из келейного уединения. Можно сказать: посмотрите и увидите. Да и без указания, — разве вы не видите сами? А как эти настроения зловредны — можете изучить на народе, за полвека пред сим подвергавшемся разрушительному их действию. До сих пор он никак не оправится и не установится, и если являет ныне некоторую внешнюю благовидность, то только благодаря железным цепям, в которые закован рукою самоизысканной, но едва ли навсегда прочной власти. Нет, — не в том утешение наше, будто всё это напрасные страхи, а в той вере в Божественное Промышление и особенное Божие попечение о православном царстве нашем, — по которой убеждаемся, что Бог не попустит разлиться у нас сему трех–составному яду или возобладать нами этому трехглавому змию из бездны.

А если и случится, что сии стихии зла как‑нибудь размножатся между нами и возрастут до того, что могут быть опасными, всегда Он поставит нас в такое сочетание обстоятельств, которое вполне отрезвит нас и в свою меру и в свой чин поставит все силы и направления духа нашего.

Условие, однако ж, и при этом все одно — преобладающий дух ревности по вере и правде государственной. Этот дух удивительною обладает силою — держать все в своем порядке — и образует чутье, которое выведет из самых запутанных и затруднительных обстоятельств. Даруй, Господи, чтоб он сохранился у нас навсегда живым и действенным. В сем отношении можно бы обвеселять себя благонадежием, полагаясь на господствующее у нас Православие, но настоящее общественное у нас направление и настроение — даже для простого наблюдения — представляет немало такого, что отгоняет покой и колеблет страхом. Позволяю себе сие — не скрытое — сказать прямо. Высший — образованный — класс уклоняется в неверие; иной гласно не стыдится объявлять себя невером, а иной внешно кажет себя не чуждым веры, а внутренно давно невер; низший класс — простой народ — увлекается в раскол; остальных — не большая ли половина страдает равнодушием. Неверие, равнодушие к вере и раскол — наши современные болезни, — которые тем опаснее, что распространяются и заражают незаметно. Если оставить их свободно развиваться, они скоро разделят между собою всю православную Русь. Тогда негде будет витать и действовать духу спасительной ревности по вере и правде государственной. А без него откуда нам ждать спасения?!

Когда поставишь эти три зла — настоящие — в связи с теми тремя — ожидаемыми, — не удержишься от возгласа: что же делать и что предпринять? Будем молиться, чтоб Господь исправил нас, чтоб Сам воздвиг деятелей, способных уврачевать настоящие наши немощи и предотвратить будущие. К сему прибавим и свое небольшое содействие, именно: видишь зло — не поддавайся злу, но попекись удержать от него даже и ближнего своего. Если всякий начнет отклоняться от зла, злу не будет места между нами. Добро же тогда воцарится само, ибо ему предопределено царствовать в нас. Аминь.

6 декабря 1864 года

13. Пред панихидою о наследнике цесаревиче Николае Александровиче (Скорбно, братие, глубоко скорбно!)

И не время бы теперь слову, ибо скорбь, стесняя сердце, вяжет мысль и язык. Но от той же скорби не мог я и удержаться, чтобы не сказать вам что‑нибудь, хоть не умею сказать ничего более того, что уже есть у всех вас на душе.

Скорбно, братие, глубоко скорбно! Скорбно ради скорби благочестивейших государя и государыни.

Скорбно ради потери возлюбленного нашего наследника.

Скорбно ради измены десницы Всевышнего в управлении государством нашим.

Перенесемся мыслию туда — к смертному одру почившего! Его окружают государь, государыня, все августейшее семейство, избранная уже подруга жизни, так рано изжитой, мать ее и брат. Сами можете себе нарисовать картину того, что там происходит. Государь император велел известить своих любезных верноподданных, что он и государыня с умилением и покорностию переносят постигшую их скорбь и преклоняются пред неисповедимыми определениями Промысла Божия. О, кто не знает высокого духа нашего благосердого царя и нашей благосердой царицы! Но и они — отец и мать, и от сердца верных им сынов и дщерей России не может укрыться тягота томящей их скорби. Их же скорбь — наша скорбь, и кто не разделяет ее ныне?

Вот почему прежде сего вознесем ныне молитвы ко Господу, все устрояющему, да вселит Он в сердце государя и паче государыни, а с ними и всех, кои там, дух благодушия так глубоко, как глубока скорбь их, и осенением его да растворяет и погашает всякое воскипение печали, возмущающее круговорот жизни и тела, и души.

Но, братие, скорбь сия еще ближе к нам. Смерть — общий удел наш. Но есть смерть ранняя и поздняя. Есть смерть — предел жизни простой, и есть смерть — предел жизни очень дорогой. Пред нами ранний предел жизни, столько нам драгоценной и нужной. Как перенести его без глубокой скорби?! Даровал нам Господь Бог наследника. Град сей знает, каков он! И мы возлюбили его и столько времени на нем почивали будущими надеждами своими. Нет теперь любимого, и меркнет свет надежд наших. Вот и туга сердца! Мы любим уже и преемника его и также уверенно будем на нем основывать благие ожидания свои. Но возлюбленного уже все же разлюбить — не разлюбим, и лишения его забыть — не забудем, и в равнодушии не похороним его. Вслед его, за пределы гроба, пошли мысль наша и сердце, и удержим их там. Пусть вместе с ним стоят они теперь дерзновенно у Престола Божия и за него молят милосердого Господа — милостиву быть к нему, простить ему все согрешения и отверзть для него двери рая к принятию его в вечные обители.

Но и опять подумаем о том, что такое сделалось! Жизнь цвела и взята, можно сказать, мгновенно, — жизнь, от которой должен был произойти целый ряд царей. Теперь определится новее преемство престола, и дастся новое направление царственной линии. Не виден ли здесь особенный перст Божий? Не видна ли промыслительная «измена десницы Всевышняго» (Пс.76,11) устрояющего судьбы народов чрез подаваемых Им царей? Станьте теперь у сей исходной точки нового ряда событий: и что можете сказать на неотразимую потребность сердца — определить, чего ради сия измена и чего ожидать нам от нее впереди? Будущее и так мрачно, но здесь мрак его усугублен. Обычно оно объяснялось несколько в сем отношении давно неизменным у нас порядком преемства, а тут нечаянный поворот возбуждает только вопросы, на которые робкая и недалекая наша мысль не смеет давать ответов; завеса, отделяющая нас от того, что впереди, становится еще непроницаемее. Стоя пред лицом этой непроницаемости, где найдем опору и успокоение мятущемуся от скорби духу своему? В одной совершенной преданности в волю Божию. Веруем, что человеколюбивый Господь благопромыслительно взял одного наследника престола и благопромыслительно же дает другого.