Страница 5 из 5
Но о такой крайности не может быть и речи. Однако, если пастырями, даже по смерти пасущими церковь, могли быть неученые преп. Сергий и другие, до св. Серафима Саровского включительно, то почему, непременно, надо почитать, что лицо недипломированное в наши дни не может руководить людьми по пути ко спасению? Ведь сама Церковь разделяет в своем культе "пастырей" и "учителей", и, как иллюстрация всецерковная этого различения, могут служить, с одной стороны, представители пастырства - Николай Чудотворец или Спиридон Тримифунтский и др., а с другой стоят учители вселенной: Василий Великий, Афанасий, Златоуст и др. При этом надо заметить, что у нас народное почитание гораздо более на стороне пастырей, чем учителей.
Сознают ли наши пастыри свою отчужденность от пасомых (под пастырями следует понимать и архипастырей), или нет? Вероятно, да, потому что едва ли можно жить отчужденно, и не чувствовать этого! Современный священник для прихожанина, особенно деревенского, является лицом, ничего не делающим иначе, как за плату, хотя бы и малую: духовного общения нет, такого, которое устраняло бы всякую идею платы. И это, конечно, в большинстве случаев, вовсе не следствие иерейской жадности; никто, ведь, докторов не обвиняет за то, что они не Делают визитов бесплатно; это есть последствие того житейского отчуждения, которое доводит до минимума сношения бесплатные и оставляет на виду "только платные".
Пастырь-молитвенник, трудящийся бесплатно и даже раздающий получаемое, каким является о. Иоанн, не мог не сделаться предметом всеобщего удивления, а за сим - и общего народного почитания. Такими же истинными пастырями являются народу (и не одному простонародью) Оптинские старцы; и надо к этому добавить, что вообще в народе черное духовенство окружено большим ореолом, чем белое, именно потому, что народ видит в иноках молитвенников, а с возможным их сребролюбием встречается на почве лишь "добровольных" приношений. Когда дело пастырства обращается в достояние касты, т.е. из дела призвания делается просто вопросом питания, то, конечно, элемент идеальный все более и более уступает чисто бытовым, материальным интересам. Хотя нельзя не признать, что некоторая наследственность в занятиях всякого рода имеет свои достоинства (у нас, напр., нельзя не признать, что суровая жизнь сельского духовенства очень способствует выработке таких характеров, которые нужны для прохождения тяжелого с внешней стороны служения церковного); но если такая наследственность не нежелательна, то во всяком случае она должна быть все-таки подчиняема высшим идеальным требованиям призвания, и, следовательно, все, что может облегчить выход из духовного звания непризванных, и рядом с этим все, что может облегчить доступ к церковному служению людей, призванных к этому, не только желательно, но необходимо.
В сущности теперешняя духовная среда останется, при всех возможных условиях, господствующей в деле служения алтарю, но ее служение будет только тогда плодотворно, когда она сама очистится от присутствия в ней тех элементов, которые теперь лишь дискредитируют духовное сословие, на том даже, может быть, только основании, что "дурная слава бежит, а добрая лежит". К тому же несомненно, что и добрые элементы духовного сословия несколько наклонны к пассивности, в виду сознания, что конкуренции нет. Можно смело надеяться, что, если в среду епархиального духовенства вступит несколько десятков людей из других сословий, искренне преданных своему делу, то они с пользой воздействуют на сотни лиц из того же духовного сословия, которые только потому себя не проявляют с наилучшей стороны, что нуждаются во внешнем стимуле, в поддержке, и пока - не находят оной...
Духовенство, воспитываемое в своих сословных училищах, начиная с "начальных", до такой степени принимает тип, чуждый и народу, и обществу, что оно прямо лишается возможности жизненно воздействовать как на одного, так и на другое. Для народа - священники суть грамотеи, которых он не понимает, а они, с высоты своего богословского миросозерцания (если только оно у них серьезно есть, в чем позволительно сомневаться), его даже и не стараются понять; для общества же духовенство является чем-то вовсе чуждым, потому что оно своим духовно-техническим знанием совершенно лишено того, что называется культурой, в широком смысле слова, т.е. страдает тем, чем страдают почти все разнородные техники, которым этот недостаток прощается лишь потому, что к ним применяются иные требования, чем к тем, которых истинное призвание - руководить по пути христианского просвещения, а таковое, как высшее, непременно всесторонне. Эти недостатки, конечно, могли бы искупаться в значительной степени, если бы, по крайней мере, в специально-духовных школах давалось строго-церковное воспитание. Если бы из семинарий и академий выходили люди действительно церковные и по понятиям, и по вкусам, и по жизни, то с другими их недостатками можно легко бы помириться мирянам; истинная любовь к Церкви, даже в тесном смысле храма, в конце концов всех объединила бы.
Но в этом именно отношении кастический строй себя наиболее изобличает и в конец губит; ибо школы с высшими задачами, в которые поступают, без различия, и чувствующие призвание, и вовсе не чувствующие такового, каковых теперь, когда духовное сословие размножилось, слишком достаточно, и все они смотрят на прохождение через училища и семинарии лишь как на путь для достижения вовсе не церковных должностей, - такие школы не могут даже и сохранить в себе церковного духа в отношении дисциплины и внешней, и внутренней; и, конечно, выходящие из них даже хорошие юноши далеко не являют ни народу, ни обществу тех желанных служителей алтаря, которым самим дороже всего "привитать в дому Господнем". События последних времен ясно доказали, что, в отношении нравственном, духовные школы ничуть не лучше светских, и при этом очень ясно выказалось, в чем дело. Почти все требования семинаристов сводились к получению прав, равных гимназическим; и это вполне естественно. Загнанные поневоле в духовные училища, дети духовенства, для которого эти училища являются единовременно и воспособительными в отношении расходов на обучение, стремятся выйти из них на свободу для приискания других профессии.
Но тогда ясно становится и другое, что весь вопрос об образовании пастырей сводится к тому, чтобы не было более таких условий воспитательных, при которых непризванные поощрялись искусственно к поступлению в священническое звание, призванные же из других сословий искусственно устранялись от поступления в священнический чин, и чтобы учрежденные для будущих пастырей учебные заведения были доступны всем прошедшим известное общее образование, а не начинались бы с почти младенческого возраста, как теперь; результатом чего получается в "кончалых" семинаристах такое пресыщение даже Св. Писанием, какое получается в воспитании светском от обучения музыке и рисованию с ранних лет. Светские дети, при первой возможности, бросают живопись и музыку, а кончалые семинаристы- почти уже никогда более не берут в руки Писания, кроме как для литургических целей. В духовно-учебных заведениях, устроенных для учеников, добровольно избравших путь священства, очень легко будет установить дисциплину, построенную на началах церковности бытовой; и из таких школ, наверное, будут выходить пастыри, любящие свое дело; и этим разрешится вопрос о единении пасомых с пастырями на почве любви к Церкви и к ее внешнему выражению - храму. Выше было, однако, замечено, что пастырство не безусловно неотделимо от словесного учительства.
Пасти разумное стадо можно нередко и гораздо лучше делом, примером, чем одним словесным поучением. Если бы это положение было принято во внимание более, чем это делается теперь, то, вероятно, епископы чаще пользовались бы и теперь имеющимся у них правом возводить на церковные степени лиц, известных своим нравственным достоинством, хотя и не прошедших формального богословского курса, но, конечно, настолько сведущих в учении и знакомых с ритуалом, насколько это необходимо для вверяемого им дела. Если Апостол мог сказать, что "буяя мира избра Бог, да премудрыя посрамит", то отчего же нельзя допустить, что для полезного служения Церкви нужны вовсе не свидетельства и дипломы. Эти последние в сущности очень недавнего происхождения; и если бы они были, действительно, очень нужны для проповеди веры, то, вероятно, или Церковь завела бы их издавна, или сама бы извелась. Один из самых опасных симптомов нашей русской по всем направлениям лжекультуры - это поклонение дипломам. Чем менее ценится сущность, тем более выставляется ребром форма. И, к несчастию, наша церковная жизнь так глубоко прониклась этим формализмом, что в ней дипломопоклонение острее, чем во всех других ведомствах. Каковы же последствия сего? Это кажется, всем, очевидно.
Примечания
1. Особенно, если бы во главе епархий стали достойные наследники Тихона Задонского, Митрофана Воронежского, Дмитрия Ростовского и т.д.
2. Да не подумает читатель, что пишущий эти строки сам идеализатор до крайности Кронштадтского пастыря. Глубоко чтя его личные высокие качества, мы здесь берем его только как симптом, а не делаем ему личной оценки, которой еще не пришло время.
3. Истинная Церковь, для которой страшны врата ада, всегда себе верна, каковы бы ни были ее внешние судьбы. Вот выписка из путешествия В.Г. Барского, в которой необыкновенно живо выражена эта вера, которой дай Бог нам всем побольше иметь: "Церковь Христова... никогда же ни от кого же преодолена бывает, ниже будет. Стоит бо недвижимо, аки гора, красится красотою, аки невеста, сияет в сем мире, аки солнце, светя на благия и злыя; пребывает тверда, аки адамант, процветает, яко крин посреде терния, горит всегда непрестанным пламенем любве, яже к Богу, его же никаким видом всякие еретичествующих ветры угасити не могут; никогда смущается, всегда веселится, победную воспевающе песнь".
4. Вспоминается выражение митр. Моск. Иннокентия: наше духовенство ушло в жречество, забыв о пастырстве.
5. Конечно, не без епископов, носителей полноты даров церковных