Собрание сочинение. Том 1. Аскетические опыты

Старец. Случалось. Некоторый чиновник, живший в Петербурге, занимался усиленным молитвенным под­вигом и пришел от него в необычайное состояние. О подвиге своем и о последствиях его он открывал тог­дашнему протоиерею церкви Покрова Божией Матери, что в Коломне. Протоиерей, посетив некоторый мона­стырь Санкт-Петербургской епархии, просил одного из монашествующих того монастыря побеседовать с чи­новником. «Странное положение, в которое чиновник пришел от подвига, — говорил справедливо протоие­рей, — удобнее может быть объяснено жителями мона­стыря, как более знакомыми с подробностями и слу­чайностями аскетического подвига». Монах согласился, Чрез некоторое время чиновник прибыл в монастырь. При беседе его с монахом присутствовал и я. Чиновник начал тотчас рассказывать о своих видениях, что он постоянно видит при молитве свет от икон, слы­шит благоухание, чувствует во рту необыкновенную сладость и так далее. Монах, выслушав этот рассказ, спросил чиновника: «Не приходила ли вам мысль убить себя?» — «Как же! — отвечал чиновник, — я уже был кинувшись (оборот речи, употребляемый жителями Петербурга) в Фонтанку, да меня вытащили». Оказалось, что чиновник употреблял образ молитвы, опи­санный святым Симеоном, разгорячил воображение и кровь, причем человек делается очень способным к усиленному посту и бдению.

К состоянию самооболь­щения, избранному произвольно, диавол присоединил свое, сродное этому состоянию действие, — и человеческое самообольщение перешло в явную бесовскую прелесть. Чиновник видел свет телесными очами: бла­гоухание и сладость, которые он ощущал, были также чувственные. В противоположность этому, видения свя­тых и их сверхъестественные состояния вполне духов­ны (св. Исаак Сирский. Слово 55): подвижник соделывается способным к ним не прежде, как по отверзении очей души Божественной благодатью, причем оживают и прочие чувства души, дотоле пребывающие в бездействии [71] ; принимают уча­стие в благодатном видении и телесные чувства свя­тых, но тогда, когда тело перейдет из состояния страс­тного в состояние бесстрастное. Монах начал уговаривать чиновника, чтоб он оставил употребляемый им способ молитвы, объясняя и неправильность способа, и неправильность состояния, доставляемого способом. С ожесточением воспротивился чиновник совету. «Как отказаться мне от явной благодати!» — возражал он. Вслушиваясь в поведания чиновника о себе, я по­чувствовал к нему неизъяснимую жалость, и вместе представлялся он мне каким-то смешным.

Например, он сделал монаху следующий вопрос: «Когда от обиль­ной сладости умножится у меня во рту слюна, то она начинает капать на пол: не грешно ли это?» Точно: находящиеся в бесовской прелести возбуждают к себе сожаление, как не принадлежащие себе и находящиеся, по уму и сердцу, в плену у лукавого, отверженного духа. Представляют они собою и смешное зрелище: посмеянию предаются они овладевшим ими лукавым духом, который привел их в состояние уничижения, обольстив тщеславием и высокоумием. Ни плена свое­го, ни странности поведения прельщенные не понима­ют, сколько бы ни были очевидными этот плен, эта странность поведения. — Зиму 1828/1829 года прово­дил я в Площанской пустыни (Орловской епархии). В то время жил там старец, находившийся в прелести.

Со старцем делалось содрогание, причем он начинал шипеть очень громко: он признавал это явление плодом молитвы, но зрите­лям оно представлялось извращением себя, достойным лишь сожаления и смеха. Дети, жившие в монастыре по сиротству, забавлялись этим явлением и копирова­ли его перед глазами старца. Старец приходил в гнев, кидался то на одного, то на другого мальчика, трепал их за волоса. Никто из почтенных иноков обители не мог уверить прельщенного, что он находится в ложном состоянии, в душевном расстройстве.

Эти минуты — ужасны! Горечь их и произво­димое этой горечью отчаяние невыносимы. По этому состоянию, в которое приводит прелесть, всего бы лег­че узнать ее прельщенному и принять меры к исце­лению себя. Увы! Начало прелести — гордость, и плод ее — преизобильная гордость. Прельщенный, призна­ющий себя сосудом Божественной благодати, презира­ет спасительные предостережения ближних, как это заметил святой Симеон. Между тем припадки отчаяния становятся сильнее и сильнее: наконец, отчаяние об­ращается в умоисступление и увенчавается самоубий­ством. В начале нынешнего столетия подвизался в Со­фрониевой пустыни (Курской епархии) схимонах Феодосий, привлекший к себе уважение и братства, и мирян строгим, возвы­шенным жительством. Однажды представилось ему, что он был восхищен в рай. По окончании видения он пошел к настоятелю, поведал подробно о чуде и присо­вокупил выражение сожаления, что он видел в раю только себя, не видел никого из братии. Эта черта ускользнула из внимания настоятеля: он созвал братию, в сокрушении духа пересказал им о видении схимона­ха и увещавал к жизни, более усердной и богоугодной. По прошествии некоторого времени начали обнаружи­ваться в действиях схимонаха странности. Дело кончи­лось тем, что он найден удавившимся в своей келье». Со мною был следующий достойный замечания случай. Посетил меня однажды Афонский иеросхимо­нах, бывший в России за сбором.

Мы сели в моей при­емной келье, и он стал говорить мне: «Помолись о мне, отец: я много сплю, много ем». Когда он говорил мне это, я ощутил жар, из него исходивший, почему и отвечал ему: «Ты не много ешь и не много спишь, но нет ли в тебе чего особенного?» — и просил его войти во внутреннюю мою келью. Идя пред ним и отворяя дверь во внутреннюю келью, я молил мысленно Бога, чтоб Он даровал гладной душе моей попользоваться от Афонского иеросхимонаха, если он — истинный раб Божий. Точно: я заметил в нем что-то особенное. Во внутренней келье мы опять уселись для беседы, — и я начал просить его: «Сделай милость, научи меня мо­литве. Ты живешь в первом монашеском месте на зем­ле, среди тысяч монахов: в таком месте и в таком многочисленном собрании монахов непременно должны находиться великие молитвенники, знающие молит­венное тайнодействие и преподающие его ближним, по примеру Григориев Синаита и Паламы, по примеру многих других Афонских светильников». Иеросхимо­нах немедленно согласился быть моим наставником, — и, о ужас! С величайшим разгорячением начал переда­вать мне вышеприведенный способ восторженной, мечтательной молитвы. Вижу: он — в страшном разго­рячении! У него разгорячены и кровь, и воображение! Он — в самодовольстве, в восторге от себя, в самообольщении, в прелести!

Дав ему высказаться, я начал понемногу, в чине наставляемого, предлагать ему уче­ние святых отцов о молитве, указывая его в Добротолюбии и прося объяснить мне это учение. Афонец при­шел в совершенное недоумение. Вижу: он вполне не­знаком с учением отцов о молитве! При продолжении беседы говорю ему: «Смотри, старец! Будешь жить в Петербурге, — никак не квартируй в верхнем этаже; квартируй непременно в нижнем». «Отчего так?» — возразил афонец. «Оттого, — отвечал я, — что если вздумается ангелам, внезапно восхитив тебя, перенес­ти из Петербурга в Афон, и они понесут из верхнего этажа, да уронят, то убьешся до смерти: если же поне­сут из нижнего и уронят, то только ушибешься». Представь себе, — отвечал афонец, — сколько уже раз, когда я стоял на молитве, приходила ко мне живая мысль, что Ангелы восхитят меня и поставят на Афо­не!» Оказалось, что иеросхимонах носит вериги, почти не спит, мало вкушает пищи, чувствует в теле такой жар, что зимою не нуждается в теплой одежде. К кон­цу беседы пришло мне на мысль поступить следующим образом: я стал просить афонца, чтоб он, как постник и подвижник, испытал над собою способ, преподанный святыми отцами, состоящий в том, чтоб ум во время молитвы был совершенно чужд всякого мечтания, по­гружался весь во внимание словам молитвы, заключал­ся и вмещался, по выражению святого Иоанна Ле­ствичника, в словах молитвы (Лествица, Слово 28, гл.17).

При этом сердце обык­новенно содействует уму душеспасительным чувством печали о грехах, как сказал преподобный Марк По­движник: «Ум, неразвлеченно молящийся, утесняет сер­дце: сердце же сокрушенно и смиренно Бог не уничижит» (Пс.50:19). «Когда ты испытаешь над собою, — сказал я афонцу, — то сообщи и мне о плоде опыта; для меня самого такой опыт неудобен по развлеченной жизни, проводимой мною». Афонец охотно согласился на мое предложе­ние. Через несколько дней приходит он ко мне и гово­рит: «Что ты сделал со мною?» — «А что?» — «Да как я попробовал помолиться со вниманием, заключая ум в слова молитвы, то все мои видения пропали, и уже не могу возвратиться к ним». Далее в беседе с афонцем я не видел той самонадеянности и той дерзости, кото­рые были очень заметны в нём при первом свидании и которые обыкновенно замечаются в людях, находя­щихся в самообольщении, мнящих о себе, что они свя­ты или находятся в духовном преуспеянии. Афонец изъявил даже желание услышать для себя мой убогий совет. Когда я посоветовал ему не отличаться по наруж­ному образу жизни от прочих иноков, потому что та­кое отличие себя ведет к высокоумию (Лествица, Слово 4, гл.82,83), то он снял с себя вериги и отдал их мне. Чрез месяц он опять был у меня и сказывал, что жар в теле его прекратился, что он нуждается в теплой одежде и спит гораздо более.