Собрание сочинение. Том 2. Аскетические опыты

Они советуют сидеть во время упражнения молит­вою Иисусовою на низменном стуле, чтоб я, по телу, имел положение нищего, просящего милостыню, и удобнее ощутил нищету души моей. Когда я присутствую при богослужении и во время его занимаюсь молитвою Иисусовою, отцы советуют мне закрывать глаза для со­хранения себя от рассеянности, потому что мое зрение живо для вещества, и едва открою глаза, как начнут тот­час напечатлеваться на уме моем видимые мною пред­меты, отвлекут меня от молитвы. Много и других вне­шних пособий, найденных делателями молитвы для ве­щественного вспомоществования духовному подвигу. Эти пособия могут быть употреблены с пользою; но при употреблении их должно соображаться с душевны­ми и телесными свойствами каждого: какой-либо меха­нический способ, весьма хорошо идущий для одного подвижника, для другого может быть бесполезным и даже вредным. Преуспевшие отвергают вещественные пособия, как исцелевший от хромоты кидает костыль как младенец, достигший некоторого возраста, отлага­ет пелены, как от выстроенного дома снимаются леса, при помощи которых он строился.

Для всех и каждого существенно полезно начинать обучение молению именем Господа Иисуса с соверше­ния молитвы Иисусовой устно при заключении ума в слова молитвы. Заключением ума в слова молитвы изобра­жается строжайшее внимание к этим словам, без ко­торого молитва подобна телу без души. Предоставим Самому Господу преобразовать внимательную устную молитву нашу в умную, сердечную и душевную. Он не­пременно совершит это, когда узрит нас сколько-нибудь очищенными, воспитанными, возращенными, приуго­товленными деланием евангельских заповедей. Благора­зумный родитель не даст острого меча младенцу, сыну своему. Младенец не в состоянии употребить меча про­тив врага: он будет играть мечом грозным, скоро и лег­ко пронзит себя им. Младенец по духовному возрасту не способен к дарованиям духовным: он употребит их не во славу Божию, не в пользу свою и ближних, не для поражения невидимых супостатов; употребит их для поражения себя самого, возмечтав о себе, исполнясь пагубного превозношения, пагубного презорства к ближним. И, чуждые дарований духовных, исполнен­ные смрадных страстей, мы гордимся и величаемся, мы не престаем осуждать и уничижать ближних, которые по всем отношениям лучше нас! Что было бы, если б нам поверилось какое-либо духовное богатство, какое-либо духовное дарование, отделяющее обладателя свое­го от братий его, свидетельствующего о нем, что он — избранник Божий?

Не соделалось ли бы оно для нас причиною страшного душевного бедствия? Потщимся усовершиться в смирении, которое состоит в особен­ном блаженном настроении сердца и является в сердце от исполнения евангельских заповедей. Смирение есть тот единственный жертвенник, на котором дозволяет­ся нам законом духовным приносить жертву молитвы, на котором принесенная жертва молитвы восходит к Богу, является лицу Его. Смирение есть тот единствен­ный сосуд, в который влагаются перстом Божиим бла­годатные дарования. Займемся молитвою Иисусовою бескорыстно, с простотою и прямотою намерения, с целью покаяния, с верою в Бога, с совершенною преданностью воле Божией, с упованием на премудрость, благость, всемогущество этой святой воли. При избра­нии механических способов постараемся поступить со всевозможною осмотрительностью и благоразумием, не увлекаясь пустою пытливостью, безотчетливою рев­ностью, которая неопытным представляется доброде­телью, а святыми отцами названа гордостною дерзос­тью, разгорячением безумным. Будем преимущественно обращаться к способам простейшим и смиренней­шим, как к безопаснейшим. Повторяем: все механиче­ские пособия должно считать не иным чем, как только пособиями, соделывавшимися для нас полезными по причине немощи нашей.

Не возложим упования наше­го ни на них, ни на количество делания нашего, чтоб не похищено было у нас таким образом упование на Господа, чтоб по сущности дела мы не оказались упова­ющими на себя или на что-либо вещественное и сует­ное. Не будем искать наслаждения, видений: мы — грешники, недостойные духовных наслаждений и ви­дений, неспособные к ним по ветхости нашей. Внима­тельною молитвою взыщем обратить взоры ума на са­мих себя, чтоб открыть в себе нашу греховность. Ког­да откроем ее, встанем мысленно пред Господом на­шим Иисусом Христом в лике прокаженных, слепых, глухих, хромых, расслабленных, беснующихся; начнем пред Ним из нищеты духа нашего, из сердца, сокрушен­ного болезнью о греховности нашей, плачевный молит­венный вопль. Этот вопль да будет неограниченно оби­лен! Да окажется всякое многословие и всякое разнооб­разие слов неспособным к выражению его. По обилию и невыразимости его да облекается он непрестанно, да облекается он в малословную, но обширного значения молитву: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго. Аминь.

СТРАННИК [135]

Откуда Ты шествуешь? Где Твое обычное селение? Где Ты был доселе? Почто доселе оставлял меня в оди­ночестве, в сиротстве, в нищете, в смерти ужасной? Познав Тебя, я познал, что без Тебя таким было мое со­стояние! Так было оно бедственно! Я стоял в преддве­риях темного ада, я был повергнут в глубокую, неисход­ную пропасть. Не оставляй меня! Не могу быть без Тебя! Если оставишь, — опять я в дверях ада, опять в пропа­сти, опять в бедствии невыносимом и невыразимом.

Ты приходишь! Я не вижу образа шествия Твоего; вижу твое пришествие, вижу не плотскими очами — ощу­щением. Ты не даешь ни времени, ни способа размыс­лить — кто Ты? Неожиданно являешься в душе, Невиди­мый и Непостижимый! Являешься с несказанною тихо­стью и тонкостью, вместе с властью и силою Творца, потому что изменяешь всего человека: изменяешь, пре­творяешь, воссозидаешь, обновляешь и ум, и сердце, и тело! Ты — Сильный — входишь в дом, связываешь креп­кого, расхищаешь сосуды дома, расхищаешь не в поги­бель — во спасение! И дом и сосуды были прежде Твои­ми; Ты их устроил, устроил для Себя; они сами отдались в горестный плен хищнику. И были они доселе — ум мой, душа моя, тело мое — под властью лютого власте­лина, действовали под его влиянием. Ты приходишь: они отныне поступают в Твое распоряжение, начинают действовать под Твоим влиянием, святым, блаженным.

Как назову Тебя? Как скажу о Тебе братии моей? Как передам им имя Странника, уклонившегося под кров души моей, под кров обветшавший, пришедший в окончательное разрушение, открытый для ветров порывистых, для дождя и снега, — под кров, лишь годный для стоялища бессловесных? Что нашел Ты в сердце моем, к которому приходили попеременно различные греховные помышления, входили в него беспрепятствен­но, находили в нем, как в яслях, как в корыте свиней, лакомую пищу разнообразных страстных чувствований? Мне кажется: я знаю имя Гостя моего! Но, взирая на не­чистоту мою, страшусь произнести имя. Одно неблаго­говейное произнесение великого и всесвятого имени может подвергнуть осуждению! Сколько страшнее са­мое присутствие Именуемого!

Но Ты присутствуешь! Твоя безмерная благость при­вела Тебя к скверному грешнику, чтоб грешник, познав достоинство и назначение человека, вкусив самым опытом, увидев ощущением, яко благ Господь (Пс.33:9), оставил пути беззаконий, оставил возлюбленное себе благо смрад­ных страстей, позаботился о стяжании чистоты покая­нием, соделался Твоим храмом и жилищем.

Как же назову витающего у меня, витающего во мне Странника? Как назову чудного Гостя, пришедшего уте­шить меня в моем изгнании, исцелить от болезни неисцелимой, изъять из пропасти мрачной, вывести на поле Господне злачное, наставить на стези правые и святые, пришедшего отъять непроницаемую завесу, которая до­селе распростиралась пред очами моими, закрывала от меня величественную вечность и Бога моего? Как назо­ву Наставника, возвещающего мне учение о Боге, уче­ние новое и вместе древнее, учение Божественное, а не человеческое? Назову ли наставника Светом? Я не вижу света; но он просвещает ум мой и сердце превыше вся­кого слова, превыше всякого земного учения, без слов, с несказанною быстротою, каким-то странным — так выражу невыразимое — прикосновением к уму или дей­ствием внутри самого ума. Назову ли Его огнем? Но Он не сожигает; напротив того, орошает приятно и прохлаждает. Он — некий глас хлада тонка (3Цар.19:12); но от Него бе­жит, как от огня, всякая страсть, всякий греховный по­мысл. Он не произносит никакого слова, — не произно­сит и вместе глаголет, учит, воспевает чудно, таинствен­но, с несказанною тихостью, тонкостью, изменяя, обновляя ум и сердце, прислушивающиеся Ему в безмол­вии, в душевной клети. Он не имеет никакого образа, ни вида, Ничего в Нем нет чувственного.