Страница 222 из 301
У тебя спокойный сон, удобно лежит ребро с ребром; для тебя приятные сновидения — повторения того же, что делалось днем; ты пьешь, играешь в зернь, принимаешь дары, шутишь, смеешься. А у меня большая часть жизни проходит без сна, потому что уснувшего будят труды. Если же и похищу несколько сна, то со слезами. Меня пугают видения жестокой ночи: суд, Судия неподкупный, трепетное предстояние судилищу, с одной стороны река, клокочущая неугасимым огнем, с другой — червь, гложущий вечно, а посредине совесть — этот обвинитель, не нуждающийся в письменных уликах. И Бог тебе в Бога, когда только подает во всем успех; а для меня Он досточтим, хотя посылает и противное. Ибо борьба с несчастьями для меня спасительное врачевство. Чем сильнее меня угнетают, тем более приближаюсь к Богу; страдания теснее соединяют меня с Богом; это для меня преследующее воинство врагов, которое заставляет укрыться в стены. У тебя утешителями — дети, жена, друзья, и лишиться их — величайшее для тебя бедствие. А мне и в голоде, и в холоде, и в скорби опора и отрада — Бог. Обижай меня, бей, укоряй в подлости рода и нищете, попирай, притесняй — ты не долго будешь наносить мне обиды, а я все терплю для Бога и к Нему обращаю взоры, простираюсь мыслью в жизнь последующую, там упокоиваюсь, но не знаю ничего дольнего и таким образом удобно избавляюсь от всякой скорби. Что же еще сказать?
Для тебя, как мне кажется, несносно будет не получить теперь одобрительного голоса. Кто привык всегда одерживать верх, тот не терпит, чтобы брали над ним верх другие. Но мне совершенно равно — и получить, и не получить одобрение. Для меня достаточно Бога, хотя бы все прочее присвоил себе другой. Такая высота славы — моя величайшая победа.
Ж. М. А что, если падут иные и высокие?
Ж. Д. А что, если падут и со второй степени? Для тех и для других возможно и преуспевать, и падать. Одно равно другому. Но я гораздо худшими почитаю тех, которые падают в превосходнейшей жизни. Столько не терплю пороков. В ком достойнее уважения превосходство, когда одерживает он верх, для того бедственнее падение, когда подвергается оному. Но прошу не ставить в вину самой жизни, если кто очень худ, ибо он уже враг этой жизни. Рассматривай и изведывай в отдельности нравы, с одной стороны, добрых, а с другой — порочных и нисколько не наклоняй весов ни в ту, ни в другую сторону, что было бы не справедливо, но пусть перевешивает, что само по себе имеет более веса. Тогда только узнаешь, какое различие между одной и другой жизнью. Но не сличай лучшего осла с худым конем и превосходнейшего человека в жизни мирской с самым худым из моих. В таком случае, не спорю, твои окажутся совершеннейшими. Но если высокого сравнишь с высоким и худого с худым, то узнаешь, как велико мое превосходство. Заметь и то, что равно во всякое время есть у нас претыкающиеся, но есть также у нас и одерживающие победу. Говорят же, что одна ласточка не приносит прекрасной весны и один седой волос — старости. Итак, что скажешь? Даешь голос в мою пользу, или мне проститься с тобой?
С. Даю, и почему же не дать? Тогда разве подумаю предпочесть дольнюю жизнь твоей жизни, когда, потеряв ум, кого–нибудь из смертных сравняю с Богом. Но пока не погублю ума, дотоле и этого не сделаю. Идите же. Впрочем, лучше жить вам в мире и между собой, и с великим Богом. И ты, жизнь мирская, должна уступать первенство жизни первенствующей; и ты, жизнь духовная, должна принимать жизнь второстепенную, как сестру. Если не имеешь первенства, ничто не препятствует тебе стоять на втором месте, что также не бесчестно. А через это жизнь наша сделается безопасной.
К душе своей
Чего тебе хочется? — спрашиваю душу свою. Что для тебя важно и что маловажно из высоко ценимого смертными? Проси только чего–либо славного, и охотно дам тебе.
Или ты хочешь престолов и начальства — этого кратковременного кичения, чтобы завтра же быть низринутой и смиренно смотреть в землю, между тем как поднимет вверх голову другой, который был у тебя служителем, и даже, может быть, одним из негодных служителей? Не хочешь ли связать себя браком, предаться не целомудренным и кратковременным восторгам? Не желаешь ли этой сладостной болезни — заботы о благочадии? Но если твое благочадие назову злочадием, что тогда скажешь? Не хочешь ли греметь словом и собирать вокруг себя зрителей? Или есть у тебя желание торговать законами, толковать их вопреки справедливости, влечь других и самой быть влачимой в беззаконные судилища? Или хочешь потрясать копьем, дышать браннолюбием, домогаться венца за подвиги, испытывать свое мужество в борьбе со зверями? Или желательно тебе заслужить рукоплескания в городе и изваяния из меди? Хочешь ли уловить тень сновидений, мимолетный ветерок, шум стрелы, не оставляющей после себя следа, звук плещущей руки? Для человека умного важно ли то, что ныне есть и чего завтра не будет, чем пользуются и злые, что не сопровождает отходящих из этой жизни? Итак, что же? Если не этого желаешь, то чего тебе хочется? Не хочешь ли стать богом — богом, то есть светоносно предстоять всевышнему Богу и ликовать с ангелами?
Расширь же свои крыла, взвивайся в быстролетном парении, несись в высоту; я очищу тебе крыла, дам тебе такое учение, которое поднимет тебя вверх, вознесу тебя в эфир, как легкокрылую птицу.
Скажи и ты, негодная, зловонная плоть! Поелику я, владычица, сопряжена с тобой, пищеваром, то скажи: чего ты хочешь себе, чтобы удержать в себе дыхание? Я должна тебе немногое, хотя стараешься вынудить у меня многое. Хочешь ли иметь стол, благоухающий от мира и излишних поварских ухищрений, слышать восторгающие звуки музыкальных орудий и рукоплесканий, видеть пляски юных отроков, не свойственные мужам, и круженья дев, неблагочинно обнаженных, так как все это учреждают на пиршествах любители студодеяния, чтобы еще более разгорячить вино, омрачающее ум? Если этого хочешь ты от меня, то скорее получишь удавку. Я ненасытным друзьям предлагаю следующее! Пусть сокроет тебя какой–нибудь приют, или сам собой образовавшийся в каменной горе, или, если надобно тебе и потрудиться, дело нескольких часов. Одеждой пусть будет у тебя или верблюжий волос, по уставу праведников, или даже кожа — покров древней наготы. Для ложа бери, что случилось; а трава и древесные ветви да будут у тебя пурпуровой скатертью, не опасной для сопиршественников. И приятно благоухающая трапеза да предлагается у тебя без дальних приготовлений из тех безыскусственных даров, какие дружелюбная земля расточает всякому. А устроив твое помещение, и напитаем тебя охотно. Хочешь ты есть? Бери себе хлеб, если случится, даже и житный.
А для варенья без меры даем тебе соль и дикий лук — не купленный овощ; другой лучшей приправой пусть будет голод. Хочешь ли ты пить? Пред тобой струится вода — всегда через край льющаяся чаша, питье, не производящее опьянения, наслаждение, заимствуемое не у виноградной лозы. А если хочешь и пороскошничать, то не пожалеем уксуса. Но тебе и этого будет недостаточно. Ты неутомимо и ненасытно хочешь черпать удовольствие дырявой бочкой. Ищи же себе другого попечителя, а у меня нет досужего времени лелеять своего домашнего врага, который бы уязвил меня, как окостеневшая от стужи и потом в недре моем отогретая змея. Ты хочешь огромных домов, позолоченных потолков, искусных произведений живописи и мозаики, едва не живых изображений, стен, блестящих разными и искусно подобранными цветами? Хочешь пышной одежды, к которой нельзя и притронуться, хочешь богатых перстней и этого убранства, смешного для тех, которые учатся целомудрию, а еще более смешного для меня, который знаю одну внутреннюю красоту?
Так говорю вам, смертным, которые пресмыкаетесь долу, ищете одного скоропреходящего и ни на что больше не обращаете внимания! А живущим благородно и достойно этой доли, которая во мне от Бога и срастворена с бренной моей дебелостью (заметь величавость нищего), предложу вот какую пищу: «Богомудрый! Пройди мимо пламенеющего меча, будь делателем божественных растений, цветущих разумом, которых лишил меня враг, уловив сластолюбием. Приступи опять к древу вечно пребывающей жизни, а она, как нашел я, есть ведение всевышнего Бога, единого Трисиянного Света, к Которому стремится все». Так скажет сам себе всякий, если он мудр. А кто не захочет сказать, тот напрасно провел жизнь. И о если бы еще только напрасно, а не в величайшем зле!