Страница 226 из 301
Что ж? Почему не пустишь в прибыльный оборот и собственного своего тела? Почему не изберешь жизни начальника разбойников, не подламываешь стен, не тревожишь гробов, если у тебя одна забота — разбогатеть, а как и откуда, о том вовсе нет слова? Есть мера красоте, есть и зрению, и бегу, и силе, и пению, и пляске, и речам, — все это дело труда, а не хищничества. А приобретению нет никакой меры. Но чужой овладевает имуществом трудившегося и приобретавшего честно или законно получившего отеческое наследство, овладевает тот, в ком немного остается дыхания жизни, кто, может быть, не успеет и узнать всего, что поступило в его собственность.
Не отдать ли тебе одному целую землю? Но если отдадим это, не останется ли еще чего? Что будешь ты делать? Не употребишь ли усилий приобрести и то? Непрестанно будешь трудиться, потому что ты нищий, пока не получил остального? Но ты на чем–нибудь остановишься! Подумай же об этом теперь. Можешь пользоваться своей собственностью, а если не знаешь меры, то знай, что подливаешь яд во все, что ни имеешь теперь у себя. Все, что приходит к тебе неправедно, — огонь для тебя; оно губит с собой и то, к чему присовокуплено. Как не утоляет жажды морская вода и любви — продолжительное зрение на любимый предмет, напротив того, любовь воспламеняется вдвое, так для ненасытных приобретаемое ими делается отравой, которая непрестанно возбуждает в них пожелание еще большего.
Любителям спокойной жизни или и бедным дал бы я совет — пожертвовать чем–нибудь людям злонравным, как зверям бросают пищу или как бесам суеверные люди делают возлияния, если бы только таким средством можно было приобрести спокойствие, и стало наконец возможным иметь у себя нечто даже бедным, которые непрестанно трепещут и одной тени злых людей. Но теперь, исключая одних злых, от всего знаю врачевство, например: от голода — пищу, от невоздержания — скудость, от водяной болезни — выпуск воды, от чужого глаза — тьму, от слез — рассудительность или друга, от скорби — время; и пловцам в затруднении спасительны показавшийся на берегу огонь или пристань, и утомившемуся — умащение членов. Но для порочных нет другого врачевства, кроме Божия суда и ран. Но и того не чувствуют злочестивые, в пресыщении презирают они и суд. Содейственник их покрывает им умы мраком, а хребет — медью, чтобы подобно железной наковальне не умягчался и среди бедствий.
Они тотчас прибегают к примерам. Что сие значит, Христе мой? Для чего Ты людям порочным даешь видеть преткновения добродетельных, чтобы в них находили они убежище своему злонравию? На доброе дело, хотя оно и велико, никто не обращает внимания; а худое дело, как оно ни мало, для людей безрассудных и злонравных делается какой–то вывеской. Для добрых дел они — железо, а для худых — воск и легко отпечатлевают на себе все худое. Я не целомудрен, говорит порочный. Что ж, разве не найдутся мне подобные? И увы! Он наименует кого–нибудь из мудрых. Я убийца? Что ж, разве и в этом не найдутся мне подобные и из древних, и из новых? Я обогащаюсь неправедно? А иной захватывал во власть свою целые народы и города. Кто же не знает, сколько хуже клятвы отречение? И потому выставляет на вид чье–нибудь отречение, чтобы прикрыть тем свои меньшие раны.
На это хочу сказать тебе одну басню (если только и среди бедствий можно шутить), басню очень приличную твоим лжеумствованиям. Смеялся некто над совой. И сова от каждой насмешки увертывалась ловким ответом. Какая у тебя голова! — говорили ей. А какая у Дия? — отвечала она. — Какие светлые глаза! — Точно как у светлоокой. — Голос неблагозвучен! — А у сороки еще неблагозвучнее. — И ноги тонки! — А каковы тебе кажутся у скворца? Но без труда отразив все это, как ни была умна сова, уступает в одном. Ей говорят: ты такая умная, посуди же: у каждого есть что–нибудь одно, а у тебя все вместе и все через меру: и глаза светлы, и голос груб, и ноги тонки, и голова велика. И дорогая сова, выслушав это, пошла со стыдом.
А от тебя не дождешься и сего, напротив того, птица в басне гораздо умнее тебя. Все есть в одном, — в том и беда твоя. Раз или два увлечься и пасть, и притом в чем–нибудь неважном, — это еще извинительно. Уступим нечто и омрачению плоти. Ни в чем не претыкаться свойственно единому Богу. Но падать намеренно, хвалиться худым делом, падать многократно, падать в пороки важные и не стыдиться сего, но смеяться над этим, не хотеть уцеломудриться и наказаниями, какими вразумляются люди самые жалкие, но с открытой головой кидаться в опасность, — это самая ужасная и злокачественная болезнь. Рассмотри свои дела, рассмотри и то, что тебе предписано делать и не делать. А в тех делах обрати внимание на время и на то, чему они служат образом.
Тогда вера едва начиналась; люди, как младенцы, имели нужду в поддержке и в нежной пище, потому и падающие находили себе извинение. Но тебе не простительно падать, потому что ты принял совершенное слово, и Христос много пострадал за твои грехи. Напротив того, тебя за прежние грехопадения ожидает казнь. Что говорю: за прежние? И за те, в которые ввергаешься ныне.
Не упоминаю еще о тамошних надеждах; правосудие находит многое, чем наказать и здесь. У тебя есть дом, жена, дети, есть еще что–нибудь особенно любезное (ибо при всем своем самолюбии привязан ты к этому), а также самое имение, роскошь, свобода и в заключение всего собственное тело твое. А посему, имея у себя это, то есть такое бремя жизни, плыви осторожно.
«Но что же? Разве и у тебя нет болезней и бедствий? Не скудна ли и не бездомовна ли и твоя жизнь?» Опять ты хватаешься за чужие бедствия. Что тебе до этого? Это мои несчастья, потому что сам ты называешь их несчастьями. Неужели ты, страдая, менее чувствуешь болезнь, если страдает в одно с тобой время и ближний? Но послушай еще: у нас с тобой и страдания неравны. Из этого иное сам я избрал для себя, а не по неволе стражду. Добровольно хочу быть нищим и скитальцем, чтобы освободиться от уз и не на земле иметь свое постоянное жилище. Для тебя все это дорого, а для меня напротив. Не ставь же льву в образец долгохвостую обезьяну. Ты почитаешь это бедствием? Оно и действительно для тебя бедствие. А для меня, хотя и болезненно, потому что и я, как человек (не отрекусь от этого), имею перстный состав, ношу в себе следы древа и доставленного им удовольствия, однако же я переношу это и даже терплю с любовью. Мое страдание лучше твоей крепости. Посмотрим еще на сие и так. Оба мы терпим зло. Но твое страдание есть наказание за твое злонравие. Твой обвинитель — твоя нравственность, это горькое, внутреннее и ясное доказательство. А для меня бедствие есть некоторое очищение даже и от случайного очернения. Не говорю еще о том, что огорчительное бывает иногда испытанием и борьбой, в которой за победу можно получить венец.
Как выслушаешь это? Как воспользуешься моими словами? Ни один человек, если он в здравом уме, не обманывает врача, иначе болезнь неприметно погубит его. И то и другое — недуг: и презреть Бога, и подавленному бременем пороков потерять надежду на милость. Но прими мое слово, и не подвергнешься ни одному из сих недугов. И презрение, и отчаяние в надежде — равно худы. Бог — Судия, но и Отец. Ты боишься Его, как судии, но смело надейся на Него, как на милосердого. Открой свою болезнь, проси спасения, пролей слезы на раны свои. Подавай и нищим, прекрасным твоим заступникам: они богато одаривают нас тем именно, в чем имеем мы нужду, то есть Божиим милосердием и упованием на Бога. Но если подаешь им, то подавай из своего, а чужим не покрывай ни Святой трапезы, ни нищего. Нищий есть творение Божией руки, а потому не должен быть презираем; и Святая трапеза — досточтима. Не обманывай Бога, как недальновидного Судию, чтобы Он еще больше на тебя не прогневался. Ты учишь красть искоренителя кражи.
Если убедительно это для тебя, тем лучше. А если не убедительно, то перестань, по крайней мере, хотя уже и поздно, делать насилия. Во всем, и в добром и в худом, есть своя сытость. Я похвалю в тебе и это, потому что для порочного весьма важно остановиться в пороке.
Примешь ли это или не примешь, но напомню тебе гроб. Это предел всех худых дел; и у тебя будет такой же конец, как и у всякого, хотя пройдешь за Геракловы столпы или за каспийские ворота, присвоив себе достояние и ближних, и соседей. И твою могилу, как думаю, раскопает кто–нибудь подобный тебе нравом, с твоей походки перенявший ходить криво, еще худший ученик такого мудрого учителя.