Сочинения

Тяжесть, следующая за разгулом, зевота, отрыжка, если кто вина напился, тяжелое дыхание, если пищей кто обременил себя, храпение в постельные покровы, ворчание переполненного живота — все это отуманивает собой светлый душевный глаз и наполняет воображение тысячью пустых фантомов, его мучающих. Причиной того является чрезмерное отягощение себя пищей, чем рассудок приводится в состояние бесчувственное в бессознательное. Долговременый сон ни на теле не отзывается пользой, ни на душе; и вообще несогласим с поведением, проникнутым образом мыслей и расположении святым, хотя природе телесной он и не противоречит. Праведный Лот — я перехожу к истолкованию дела домостроительства — не был бы доведен до незаконных объятий, если бы он не был своими дочерьми напоен допьяна и если бы, осиленный вином, не впал в долгий и глубокий сон. Если же причины чрезвычайного сна мы отстраним, то меньше будем и спать; для домочадцев Логоса, постоянно бодрствующих, неприлично целую ночь спать, должно и ночью вставать, особенно если дни становятся короче: один — чтобы учиться; другой — чтобы ремеслом заниматься; жены, чтобы за шитье садиться; все мы должны, так сказать, борьбу вести со сном; путем привычки постепенно можно до того дойти, что прибавится к нашей жизни еще больше половины через отнятие у сна времени, которое может быть проводимо в состоянии бодрственном.

Сон является, ведь, как бы откупщиком сбора податей; он делит нашу жизнь на две половины, одну — отдавая нам, а другую — оставляя себе. Далеки мы, следовательно, должны быть и от того, чтобы и днем себе позволять спать, если уже и большую часть ночи мы проводим в состоянии бодрственном. Дремота, клевание носом, потягивание, зевота суть состояния душевного расслабления. Сон не составляет для души какой–нибудь необходимой потребности; она есть реrpetum mobile; в нем нуждается лишь тело, которое, предаваясь покою, впадает в бездеятельность; душа же за это время, переставая действовать на тело, уходит в саму себя. Отсюда возникают вещие сны, если их правильно обсудить, — прекрасные сочетания мыслей, потому что во сне свойственна душе трезвенность; она за это время не бывает порабощена телесными желаниями и сама с собой лучше совещается. Перерыв же деятельности для души равен гибели, прекращению существования. Через созерцание же Бога и постоянное общение с Ним, причем, и тело поддерживается в состоянии бодрственном, душа человеческая приближается к возвышенному состоянию ангелов и за прилежное свое бодрствование награждается вечным блаженством.

10. О благочестном в христианском браке рождении детей и против роскоши в одеждах

Рассуждение это о наблюдении благопристойности в брачной жизни назначается естественно только для лип, состоящих в брачном союзе. Ближайшая цель супругов — это иметь детей, цель же высшая — иметь детей добрых (благочадие). И для земледельца забота о пропитании служит побуждением к посеву семян; целью же земледелия является снятие плодов. Но гораздо выше стоит земледелец, засевающий ниву одушевленную. Один обрабатывает поле, имея в виду получить преходящую пищу, другой, — имея в виду целость вселенной. Один насаждает для себя, другой насаждает и сеет из послушания Богу, изрекшему: Размножайтесь. Причем и то нужно иметь в виду, что человек, содействуя происхождению человека, становится образом Бога. Не всякая почва восприимчива для принятия семян; или если и всякая, по крайней мере, не для семян одного и того же земледельца. Не следует на каменистую почву сеять, ни тем менее злоупотреблять семенем, этим проводником и началом порождения, в котором дремлют его законы. Направлять же эти естественные законы вопреки разуму на пути противоестественные вообще крайне нечестиво. Послушайте, как уже Моисей, этот всемирный мудрец, некогда символически осудил соитие, совершенное не с целью зачатия. Он говорит: Не ешь зайца и гиены.

Он не желает, чтобы человек проникался их свойствами, ниже чтобы погрязал в их похотливости, потому что эти животные, стремясь к любовному соитию, одержимы бывают бешеной похотью. Самка зайца, говорят, столько же каверн для экскрементов получает, сколько она живет годов. Равным образом запрещением употреблять в пищу мясо этого животного Моисей охраняет нас и от педерастии. А о гиене говорят, что она ежегодно меняет пол мужской на женский. Запрещением употреблять в пишу ее мясо Моисей, значит, дает понять, что тот не уклонится в распутство, кто от ее мяса будет воздерживаться. Что мудрейший Моисей изложенным запрещением вменил нам в несомненную обязанность не походить на этих животных, с этим я согласен. Мнения же, будто все это Моисеем символически на изложенных основаниях сказано, я не разделяю.

Силам природы никогда нельзя причинить насилия до извращения их. Что раз сделано ей, то страстью не может быть переделываемо. Страсть не природа. Страсть может извратить характер уставов природы, но не может она их переделать на другой лад; ею может быть разрушаема форма вещей, но не сущность их. Хотя и говорится, что многие птицы по временам года меняют перья и голос; — так перья дрозда из черных становятся желтыми, и его пение из благозвучного меняется в трескучее; перья и голос соловья подвержены подобным же измеиениям; — но вовсе не видно, чтобы эти птицы меняли самую свою природу, чтобы перемены эти вели за собой превращение самцов в самок. С приближением весны возрождаются и перья их, принимая вид новой одежды и расцветая обновленными красками. Вскоре после того перья эти, конечно, начинают линять: так цветы вянут под суровым действием зимы. И голос этих птиц под влиянием холода точно так же слабнет и гаснет. От холода наружные покровы их тела сжимаются, а, сжимаясь, они суживают вместе с собой и артерии их горла, которое с этих пор может издавать звук только уже хриплый в сдавленный. С возвратом же хорошего времени года смягчается и голос их. Под влиянием мягкости воздуха артерии расширяются и снова дают воздуху свободный проход, ранее воздухом же закрытый.

Пение птиц из слабого и медленного оттого делается громким и гармоничным и раздается далеко во все стороны; это — гимн природы, ежегодно возобновляющийся вместе с весной. Не следует поэтому верить, будто гиена изменяет свою природу. Одно и то же животное не может иметь срамные уды сразу и того, и другого пола, как думают некоторые, о каких–то чудовищных гермафродитах толкуя и между мужским полом и женским вводя еще новый какой–то, женомужеобразный. Весьма заблуждаются такие люди, не наблюдая, с какой заботливостью любвеобильная природа охраняет целость существ, которым она является общей матерью и первовиновницей их рода. Дело в том лишь, что животное это, т. е. гиена, в высшей степени похотливое. Под хвостом, близ выхода для испражнений у нее имеется своего рода кожаный мешок, весьма напоминающий срамные части самки. Отверстия же этот нарост никакого не имеет, которое выходило бы в какую–либо дельную часть организма ила в матку или, например, в прямую кишку. Нарост этот представляет из себя внутри лишь пустоту, принимающую на себя, но совершенно понапрасну, пустое сладострастие этих животных, когда естественные пути для зачатия плода не оказывают расположения к соитию. Этот нарост общ и для самцов, и для самок гиены и он–то делает их чрезвычайно сладострастными.

Самец поэтому попеременно и берет, и подставляется, оттого и самка гиены вообще встречается в природе весьма редко; потому же это животные и зачинают не часто; в них довольно ярко заявляет о себе насыщение, не заботящееся о целях природы. С отношением к этому–то злоупотреблению, как мне кажется, и Платон в «Федре», осуждая педерастию, называет эту любовь животной, потому что своенравные эти сластолюбцы, закусывая удила, отдаются сладострастию по образцу этих животных и пытаются осеменять собственных своих сынов. Нечестивцев же этих, как говорит апостол, предал их Бог постыдным страстям: женщины их заменили естественное употребление противоестественным; подобно и мужчины, оставивши естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам и получая в самих себе должное возмездие за свое за6дуждение (Рим. 1:26 — 27).