Сочинения

Не буду распространяться — святый муж Исихий пал к коленам учителя и орошал слезами его стопы, и наконец был им поднят; после двух–трех дневных бесед он услыхал от жителя Газы, что старец уже не может жить в этой лестности, но хочет отправиться к каким то варварским народам, где были бы неизвестны его имя и слава. 39. И так он привез его в Епидавр, город Далматии [64] где, оставаясь немного дней на соседнем поле он не мог укрыться. Ибо дракон изумительной величины, которых на местном языке зовут боа, оттого, что они до того велики, что проглатывают быков [65], опустошал всю страну и поглощал не только крупный и мелкий скот, но и земледельцев и пастухов, привлекая их к себе силою дыхания. (Святый) приказал приготовить для него костер и, возослав молитву к Христу, вызвал его и приказал взобраться на кучу дров, под которой был подложен огонь. Тогда на глазах всего народа, он сжег громадное животное. Потом, колеблясь, что ему делать, куда обратиться, приготовлялся к новому [37] бегству, и обозревая в уме уединенные места, скорбел, что если и молчал о нем язык, то вещали чудеса. 40. В то время, вследствие повсеместного землетрясения, случившегося после смерти Юлиана, моря выступили из своих пределов, и Бог как бы угрожал вновь потопом и все возвращалось в древний хаос; (тогда) корабли, поднятые на обрывистые горы, повисли на них.

Жители Епидавра, видя это, то есть как несутся на берег шумные волны, водяные громады и волнующиеся горы и опасаясь — что они видели уже совершившимся — чтобы город не погиб окончательно, вошли к старцу и, как бы отправляясь на битву, поставили его на берегу. Он начертал на песке три креста и протянул руки вперед, и море, поднявшееся на невероятную вышину, остановилось перед ним, и долго шумя и как бы негодуя на преграду, понемногу возвратилось в свое лоно. Это прославляет и доныне Епидавр и вся та местность, и матери рассказывают своим детям для передачи памяти об этом потомству. Истинно сказанное Апостолам: «аще имате веру речете горе сей прейди в море и прейдет» (Мтф. XVII, 20) и может исполниться буквально, если кто будет иметь веру Апостолов, и такую, какую иметь повелел им Господь. Потому что какая разница — гора ли спустится в море, или громадные водяные горы внезапно отвердеют и окаменев лишь пред ногами старца, плавно потекут с другой стороны? [38] 41. Изумился весь город, и величие чуда сделалось известным даже в Салонах [66].

Старец, зная это, бежал тайно ночью, на утлом челноке и через два дня, найдя купеческий корабль, отправился на Кипр. И когда, между Малеей [67] и Киферой [68] встретились с ним на двух не маленьких судах [69] пираты, оставившие свои корабли, управлявшиеся не реями, а шестами, близ берега, и когда началось с той и другой стороны волнение, все, бывшие на корабле гребцы перепугались, плакали, бегали в разные стороны, приготовляли шесты и, как будто недостаточно было одного известия, наперерыв говорили старцу, что явились пираты. Он, смотря на них издалека, улыбнулся, и, обратясь к ученикам, сказал: «Маловернии почто усумнелись? (Мтф. XIV, 31). Разве этих больше, чем воинов Фараона? Однако все, но воле Божией, утонули». Он им говорил, и тем не менее вражеские корабли приближались, поднимая пену носами, и (отстояли) лишь на пол вержения камня. Он стал на носу корабля и протянув руку к приближавшимся, сказал: «Довольно дойти до этого места». Дивное исполнение! корабли тотчас отскочили, и, несмотря на то, что (на них) гребли в противоположную сторону, движение перешло к корме. Пираты удивлялись, не желая ехать назад, и всеми силами стараясь добраться [39] до корабля, были уносимы к берегу скорее, чем прибыли. 42. Я опускаю прочее для того, чтобы не показалось, будто я растягиваю книгу повествованием о чудесах.

Скажу только, что плывя благополучно между Кикладами, он слышал голоса нечистых духов, вопивших отовсюду из городов и селений и сбегавшихся к берегам. И так, вступив в Пафос [70], город Кипра, прославленный стихами поэтов, часто разрушаемый землетрясениями, и теперь указывающий на прошлое лишь следами развалин, поселился на втором милиарие от города [71], ни кем не знаемый и радуясь, что может жить спокойно в течении немногих дней. Не прошло однако полных двадцати дней, как по всему острову объятые нечистыми духами стали кричать, что прибыл раб Христов Иларион, и что они должны спешить к нему. Этим оглашались Саламин [72], Курий [73], Лапефа [74] и остальные города, при чем многие утверждали, что они знают Илариона, и что он воистину раб Божий, но где он, не знают. И так, через тридцать или немного больше дней собралось к нему около двух сот мужчин и женщин. Когда он их увидал, то скорбя о том, что ему не дают покоя, и как бы сердясь (и желая) наказать, он бичевал их толикою настойчивости своих [40] молитв, что некоторые исцелились тотчас, другие через два или три дня, и все — в течении одной недели. 43. И так, оставаясь там два года и постоянно мечтая о бегстве, он послал Исихия в Палестину, с тем, чтобы он приветствовал братию и посмотрел пепел его монастыря, и вернулся к весеннему времени.

Когда тот возвратился, то (старец) пожелал опять отплыть в Египет, в местность, называемую Вуколия [75], потому что там не было ни одного Христианина, но только варварский и дикий народ; (однако Исихий) убедил его подняться выше, на том же острове, в более уединенное место.

Когда он, долго обходя всюду, нашел таковое, то привел (старца) на двенадцать миль [76] далее от моря, среди уединенных и крутых гор, куда едва была возможность подняться, ползя на руках и коленах. Взойдя туда он созерцал весьма ужасное и отдаленное место, с обеих сторон окруженное деревьями, с проточной водою на вершине холма, с весьма приятным садиком и многими огородами, плодов с которых он ни разу не употребил в пищу; возле находились развалины весьма древнего храма, из которого — как говорил сам и как свидетельствуют его ученики — днем и ночью раздавались голоса столь бесчисленных бесов, что можно было подумать, будто это войско. Этому он особенно радовался, потому что имел поблизости [41] супостатов, и жил там в продолжении пяти лет; Исихий часто его посещал, и в это последнее уже время своей жизни он отдохнул, потому что, по причине суровости и трудности места и множества теней — как думали в народе — или никто или редко кто либо мог или дерзал подняться к нему. В один день, выйдя из садика, он увидал лежащего перед дверьми человека, параличного всем телом, и спросил Исихия, кто он, и каким образом был приведен. Тот отвечал, говоря, что это управляющий селения, к ведению которого принадлежит и садик, в котором они были. Тогда он, прослезившись и протянув руку лежащему, сказал: «Говорю тебе о имени Господа нашего Иисуса Христа, встань и ходи».

Удивительная быстрота: еще слова исходили из уст говорящего, а уже укрепившиеся на стояние члены поддерживали человека.

Когда услышали об этом, то необходимость победила у весьма многих и трудность места и непроходимость пути. Все окружные селения не обращали внимания ни на что другое, как на то, чтобы он каким либо образом не ушел, потому что разошлась о нем молва, что он не может оставаться долго на одном и том же месте. Это делал он не побуждаемый каким либо легкомыслием или детским чувством, но избегая почести и беспокойства, так как он всегда искал молчания и жизни в неизвестности. 44. И так, на восьмидесятом году жизни, в отсутствие Исихия, он написал собственноручно, как [42] бы вместо завещания, краткое письмо, в котором оставлял ему все свои богатства — т. е. евангелие, шерстяную тунику, кукуль и хитон — так как прислуживавший ему умер за несколько дней. К больному пришли из Пафоса многие верующие люди, в особенности когда услыхали, что он сказал, что ему уже следует преселиться к Господу и освободиться от оков телесных; (пришла) и некая Константия, святая жена, зятя и дочь которой он избавил от смерти помазанием елея. Он всех их заклинал, чтобы его не оставляли после смерти (непогребенным) даже и часа, но чтобы тотчас покрыли землей в том же садике, одетым, как был, в власяной тунике, кукуле и деревенском плаще. 45. Уже в груди оставалась лишь небольшая теплота и кроме чувства не было ничего, свойственного живому человеку, и однако он, открыв глаза, говорил: «Выходи, чего боишься?