Страница 82 из 220
Для чего мы находим там нашу грязь и гной и едпм оный, когда все сие богу и божественному его слову единственно посвящено? Конечно, мы не узнали себя. Если же скажете, что оное жестоко п трудно читать и разуметь, если вам бог прощает, одно то непростительно, что мы похожи на умницу бабу: спя разумнпца изволила кушать горчайшую около ореха волошского [355] корку, наконец осердившись, начала ругать и смеяться; которые, лишившись доброго вкуса, похваляют иностранные плоды.
«Почптай врача… Ибо господь создал его». Но дабы тут не приснились нам наши телесные врачевания, для того там же сплошь говорится сие: «Не от древа ли ос ладились воды, да познана будет спла его?» Лекарствам плотским какое есть сходство с тем богопоказанным деревом, которым Мойсей воду горькую осладил? Если кто сие дерево знает, может вознестп змия, отбить грязь от опресноков, осладить библейную воду. Вот лекарь крпчпт: «Послушайте премудрость в притчах! Господь создал меня, начало путей своих». Слушай лечение: «Сын, да не преминешь, соблюдай же мой совет п мысль, да жива будет душа твоя, и благодать будет на твоей шее! Будет же исцеление (приложение) плотям твоим и уврачевание костям твопм, да ходишь надеясь в мире во всех путях твоих…»
Видите, что лечит сей врач? Душу болезненную. «Мир мой даю вам. Вы друзья мои есть…»
Сего‑то доброго друга столь высоко рекомендует сын Сираха: «Друг верен— покров крепок есть; обретшпй же его обретет сокровище. Другу верному нет измены, и нет мерила доброте его! Друг верен — врачевание жптпю, и боящиеся господа обретут его». Теперь же скажу: почитайте Библпю, в рассуждении надобностей ее она есть аптека, божиею премудростью приобретенная, для уврачевания душевного мира, нп одним земным лекарством не- псцеляемого.
В сей‑то аптеке Павел роет, копает, силою дерева крестного вооружен, и, убивая всю мертвую гниль и гной, вынимает и сообщает нам само чистое, новое, благовонное, божие, нетленное, вечное, проповедуя Христа божию силу.
Церемоннсты сердятся, а афинейцы смеются, нам же, званым, Христос есть божия сила и божия премудрость. Если же спросите, для чего спи книги одно пишут налицо, а другое тайное, а новое из них выходит? А кто ж сеет на ниве семя будущее? Да и может лп пахарь сеять зерно нынешнее? Оно, принятое в недро земное, разопреет и сотлеет; в тот день выходит пз него плод новый с новым зерном. А к сему круг годового времени надобен.
Скажите, возможно ль на молодом сердце вырастить плод ведения божия и познания (сии обое с собою неразлучные) самого себя? К сему круг целого человеческого века потребен.
Библия есть человек домовит, уготовивший семена в закромах своих. О сем‑то хозяине пишется: «Изойдет сеятель сеять». Она в молодые нашп мысли насевает семя нынешнего плотского нашего века, дабы несмысленное наше сердце способно принять могло; сие семя не пустое, но утаивает в себе божию силу.
Оно как непотребное со временем портится в сердце и гибнет, а новое прозябает. Сеется гниющее, восстает благовонное; сеется жесткое, восстает нежное; сеется горькое, восстает сладкое; сеется стихийное, восстает божпе; сеется несмысленное и глупое, воскреснет премудрое п прозорливое. Все, что только мы имеем, есть то ж и у бога. В сем только рознь, что наша гниль и тень, а его — нетление и истина.
Древний мудрец Эдип [356], умирая, оставляет малолетнему сыну в. наследие историю именем «Сфинкс»: «Любезный сын, вот тебе самое лучшее по мне наследие! Прими малую спю книжку от десницы моей; люби ее, если хочешь любить твоего отца; меня почтешь, почитая оную. Носп ее с собой и имей в сердце своем, ложась и вставая. Она тебе плод принесет тот, что и мне, разумей — блаженный конец жизни твоей. Не будь нагл и бессовестен, ступай тихонько, жизнь есть путь опасный; приучай себя малым быть довольным, не подражай расточающим сердце свое по наружностям. Учпсь собирать расточение мыслей твоих и обращать пх внутрь тебя. Счастпе твое внутри тебя, тут центр его зарыт: узнав себя, все познаешь, не узнав себя, во тьме ходить будешь и убоишься страха, где его не бывало. Узнать себя полно, познаться п задру- жить с собой сей есть неотъемлемый мнр, пстпнное счастие и мудрость совершенная. Ах, еслп б мог я напечатлеть теперь на сердце твоем познанпе самого себя!.. Но сей свет озаряет в поздний век, еслп кто счастлив… Будь добр ко всем. Не обидишь и врага своего, если хоть мало узнать себя потщишься. Но презираю природу твою и радуюсь. Конечно, узнаешь себя, если любить будешь вникать крепко внутрь себя, крепко, крепко… Спм одним спасешься от челюстей лютого мучптеля».
Он много говорил, но мальчик ничего не мог понять. Омоча отцовскую руку слезами и принимая книжку, прилагал ее, будто отца, к сердцу своему; а отец, радуясь как сыновнему усердию, так п разлучению своему от тела, уснул в вечности, оставив на смертном лице образ радости, живой след ублаженной миром души своей.
Добрый сын, малую спю книжечку часто читая, почти наизусть ее знал. В ней написано было, что лютейший и страшнейший урод, именем Сфинкс, во время жпзни отца его всех встречающихся ему, кто бы он ни был, мучил и умерщвлял людей. Лицо его было девичье, а прочее все льву приличное. Вся причина убийства состояла в том, что не моглп решить предлагаемой спм чудовищем задачи, или загадки, закрывающей понятие о человеке. Кто бы ни попался, вдруг задача спя: поутру четве- роножный, в полдень двуножный, а ввечеру треножный, скажи мне, какой зверь? Наконец, написано, что Эдип загадку решил, урод исчез, а воссияла в дни его радость и мнр. Всю сию опись держал он в сердце своем.
Пришел мудрецов сын в возраст, усилились страсти, а светское дружество помогло ему развратиться. «Сфинкс — какое дурачество, — говорили ему, — пустая небыль! Суеверие!..» Да и сам он уже пмел недетский разум; он понимал, что сих зверей нп в Африке, ни в самой Африке, ни в островах японских натура не рождает, а в Европе их не бывало. Ни одна натуральная история о них не упоминает, все уже изрядно понимал, чтоб быть прозорливым нетопырем. Нетопырю острый взор в ночи, а бездельнику во зле. Беспутная жпзнь совсем лпгппла его сердечной веселости. Тогда первый засев юродивый об уроде истории в сердце его согнил, так как гниет старое пшеничное зерно, на ниве погребенное.
В 30 лет начал входить в себя и узнавать. «Какое бедствие! — говорил он сам с собою. — Я совсем переменился. Где девалась радость моя? Я мальчиком был весел, все у меня есть с излишком, одного недостает — веселия. Есть и веселие, и таковым меня почитают, но внешнее, а внутри сам чувствую развалины основания его, боюсь и сомневаюсь. Одно то твердо знаю, что я беден. Что ж мне пользы в добром о мне людском мнении? Вот точный плод презренного мною завета п совета отеческого! Прибыль моя двоит во мне жажду, а мои услаждения сторичным кончаются огорчением. Сфинкс! Чудное дело… Конечно, тут тайна какая‑то… Мой отец был мудр и человеколюбив, не лгал и в шутку и не был к сему сроден; нельзя, чтоб он меня хотел обмануть. Конечно, все то правда. А чуть лп я уже не попался зверю тому; меня мучпт что‑то, но не понимаю, а пособить нельзя. Одно только чудо, что мучусь тем, чего не вижу, и от того, кого не знаю… Несчастное заблуждение! Мучительная тьма! Ты‑то поражаешь в самую точку меня, в самую душу мою, опрокинув, как вихрь, хижину, как буря, кедр. Безрассудный мир, прельщающий и прельщаемый! Яд советов твоих есть то семя смерти сердечной, а твоя сласть‑то лютейший зверь; она неразумных встречает лицом девичьим, но когти ее — когти Львовы, убивающие душу, и убийства ее каждый век и каждая страна исполнена. Продолжать не хочу». Начал прозябать пз ложной истории новый п всеполезный дух.
Добрый сын при восходящей внутри себя предводительствующей заре, малу- помалу узнав себя, со временем сделался наследником высокого отеческого мира, возгнезднвшись на храме нетленной истины как почитатель родителей. Змпененавист- ный бусел! [357], исполнив как отцовское, так и пророчество, сокрываемое тайно образным голубем, средь морских волн на камне стоящем с сею подписью: «На твердости почиваю». Что нужнее, как мир душевный? Библия нам от предков наших заветом оставлена, да и сама она есть завет, запечатлевшая внутри себя мир божий, как огражденный рай увеселенпе, как заключенный кивот сокровище, как жемчуга мать, драгоценнейший жемчуг внутри соблюдающая. Не несмышленая наглость наша, по углам дом сей оценяющая, презирает и знать не ищет. Очень нам смешным кажется сотворение мира, отдых после трудов божий, раскаяние и ярость его, вылепление пз глпны Адама, вдуновение жизненного духа, изгнание пз рая, пьянство Лотово, родящая Сарра, всемирный потоп, столпотворение, пешешествпе через море, чпн жертвоприношения, лабиринт гражданских законов, шествие в какую‑то новую землю, странные войны и победы, чудное межевание и ироч., и проч.