Соловецкий патерик

Для опытных подвижников он уже казался человеком высокой жизни. Так старец Феофан, 25 лет проживший в пустыне, по прибытии в монастырь, спрашивал: «кто у вас Наум? покажите мне его: он строить себе прекрасную палату». Оба подвижника виделись между собою, но беседы их остались тайною для других.

1819 года, чрез 28 лет по вступлении в монастырь, Науму дозволено было архимандритом Павлом ношение рясы. Радовался труженик этому своему видимому причислению к иноческому чину. В то время он был при просфорне. Когда же при архимандрите Макарии было учреждено при Анзерском ските постоянное чтение Псалтири, Наум был определен к этому послушанию, с назначением, кроме того, в должность псаломщика и с поручением ему некоторых обязанностей по скитскому хозяйству. Здесь он получил уже уголок, где каждую ночь, пред ликом Божией Матери, совершал свои молитвословия и коленопреклонения. Две только книги он имел у себя: Псалтирь, по которой отправлял молитвословия, и Лествицу преподобного Иоанна Лествичника, по которой учился подвижничеству.

Мирно и покойно потекла было жизнь Наума в среде малаго стада на пустынном острове. Но вскоре постигло его искушение, которое, впрочем, послужило к его славе. При новом настоятеле было усмотрено, что Наум проживает в монастыре, не имея увольнительного свидетельства от своего сельского общества; решено было выслать его на место жительства. В уповании на промысл Божий, без малейшего прекословия, Наум покорился своей участи; посадили его в карбас и отправили с попутчиками поморцами. Противный ветер принудил плавателей остановиться у Заяцкого острова. Проходит день, другой, неделя; ветер не сменяется; еще неделя – ветер тот же. Смущенные корабельщики признали причиною такого неблагополучия присутствие с ними Наума, и решились отвезти его обратно в монастырь. Таким образом, он опять возвратился на Соловецкий остров, а поморцы, с переменившимся ветром отправились домой. Такое событие, удивив всех, послужило явным знаком покровительства Божия изгнаннику, который и был отпущен опят в свой скит.

Снова тихо и спокойно потекла жизнь подвижника в Анзерской пустыне. Разделяя с братиею все труды, он соединял с ними добровольные подвиги иноческого самоотвержения. По прежнему он любил уединяться для безмолвного богомыслия и слезных молитв; по ночам, по возможности сокращал время телеснаго успокоения; никогда не мылся в бане; от рождения не пил ни вина, ни пива, ни чаю, не носил теплого платья, не имел даже срачицы, довольствуясь одним рубищным подрясником и ветхою рясою, которых, конечно, не взял бы и нищий, если бы нашел брошенные на дороге. Он имел обыкновение не только летом купаться в морской воде, но весьма часто и зимою, обнаженный, опускался в снег, или в ледяную прорубь, не опасаясь подвергнуться болезни.

Молитвенные подвиги до того умягчили сердце подвижника, что он постоянно проливал слезы умиления, особенно в церкви, во время поучений. «Ты плачешь, о. Наум; что же я не могу плакать?» говорил ему один молодой инок. «Придет время, придет», отвечал Наум, едва сдерживая слезы.

Впрочем, в это время Наум еще не пользовался полным вниманием со стороны своих собратий, избегая и сам поводов к человеческому почтению, и воспитывая в себе чувство смиренномудрия. Однажды вечером привезли в скит с рыболовной тони два карбаса сельдей, и все вышли для чистки и соления рыбы. Наум является последним, так что, оскорбленный такою медленностью, распорядитель упрекнул его в лености и пригрозил изгнанием из монастыря. «Ты прежде меня выедешь», отвечал с улыбкою Наум, и, принявшись за дело, начистил гораздо более рыбы, чем другие. Через год распорядитель действительно навсегда оставил Соловецкий монастырь.

В 1826 году Соловецким настоятелем определен архимандрит Новгородскаго Кирилловскаго монастыря Досифей. Он был Соловецкий постриженник; во дни новоначалия трудился вместе с Наумом в звериной и рыбной ловле и обучал его тогда русской грамоте. Новый настоятель, прибыв в скит, едва узнал в хилом и изнеможденном старце, одетом в рубище, бывшего своего сотрудника, 36 лет безропотно трудившегося на пользу обители. Призвав его в монастырь, архимандрит Досифей уволил его от обязательных трудов и поручил ему чтение синодика в церкви преподобных Зосимы и Савватя и возжение лампад в часовнях преподобных Германа и Иринарха. 27 лет, до самой кончины, как неугасимая свеча, простоял Наум на определенной ему службе при гробах св. Чудотворцев Соловецких, не изменив и здесь образа своей жизни, не смотря на преклонныя лета свои. Церковь Преподобных никогда не отопляется и зимою, а Наум, во время самых сильных морозов, никогда не надевал теплой одежды и по прежнему носил только подрясник и рясу. Иногда с чувством сострадания замечали ему: «батюшка, вед ты застыл;» но он с улыбкою отвечал: ничего; за то не дремлется». Будучи свободным от общих послушаний, Наум, однакоже, в остающееся от богослужения и келейных молитв время, не позволял себе быть в праздности. Зимою он занимался заготовлением дров и деланием для сетей деревянных поплавков.

Этими поплавками постоянно была наполнена его келья, так что едва оставалось место для прохода. Для летних трудов он имел в разных местах пять неболыних, им самим устроенных, огородов, из которых ближайший был под окнами кельи, а дальше в разстоянии версты от монастыря. Здесь, как неутомимый муравей, он трудился ежедневно; сеял ячмень и овес; сажал разныя овощи. Но редко он вкушал от плода рук своих, раздавая все братии и презжавшим корелам. Постоянными сожителями его был петух и кот; из них первый заменял ему часы и, конечно, служил символом бодрствования и духовнаго трезвения. Сон Наума был очень короткий: днем он никогда не спал; ночью же за час до утренняго пения будил своих соседей звоном в колокольчик, повешенный в корридоре. Постелею служила ему простая доска в полторы четверти шириною, а изголовьем – полено. Пребывая в постоянных трудах, Наум не держал продолжительных постов, но воздержание его можно назвать постоянным постничеством. Не имея в келье ничего съестного, он в трапезу ходил ежедневно к обеду и ужину, но пищи употреблял весьма немного. Когда же предлагался белый хлеб, то от своей части, вкусив немного, онъ разделял соседям своим, выражая этим свое братолюбие; принять такую частичку редкие не вменяли за счастье.

Так подвизался Наум, мирно приближаясь к концу своей жизни. Промысл Божий, посылающий благочестивым людям, для очищения их добродетели, разныя искушения, испытал и этого раба Божия вторичным изгнанием. В 1834 году производилась ревизская перепись, и правительство потребовало поверки увольнительных документов всех проживающихъ в обители. Увольнительное свидетельство Наума хотя имелось в монастыре, но в то время не нашлось между прочими документами. Монастырскому начальству не захотелось входить в переписку с правительством по делу о старце, более 40 летъ подвизавшемся преподобно. И вот на страстной неделе, в велишй четверг, взяли Наума и посадили в карбас для отправления в город Кемь, к уезду котораго он принадлежал по рождению. Прибыв в Кемь, он однако же вовсе не думал заботиться о деле, для котораго сюда прибыл, а, выйдя на берег, отправился в церковь к вечерней службе и, переночевав в одном доме, по звону колокола, опять поспешил на церковную молитву; так и в следующее дни. А по прошествии Светлаго праздника обратился к труду, для приобретения себе пропитания. Хотя монастырские друзья его собрали складчиною для него до 20 рублей, поручив деньги проводнику, но Наум не хотел пользоваться чужим достоянием; также и не хлопотал о приобретении себе увольнения.

Некоторые граждане и купцы кемские, знавшие о его благочестии, сами приняли участие в его положении и приобрели для него формальный акт, свидетельствующий о давнем увольнении его в Соловецкий монастырь для поступления в монашество. Чрез две недели бургомистр ратуши привез его обратно в монастырь. 9–го мая, сверхъ всякаго чаяния, братия опять увидали в монастыре Наума; радости и лабзаниям не было конца. Так возвратился Наум в любимую свою келью и снова обратился к прежнимъ занятиям. По прежнему неопустительно он ходил в церковь к богослужению и никто не запомнил, чтобы он когда либо оставил одну какую службу. Бывало только, что он иногда не поспевал к началу утрени, и в такомъ случае, называя себя ленивым и нерадивым, обыкновенно говорил: «заспался я сегодня и не слыхал благовеста, хотя в самомъ деле за часъ до утрени будил других от сна. Бывало также, замедлив на дальних огородах, приходил поздно и к вечернему богослужению. Если кто нибудь в таком случае, шутя, замечал ему, – «ну, так что ж?» отвечал он с улыбкою на такой дружеский упрек, «и ты небольшую в сравнении со мною получишь мзду; ибо Владыка и последних награждает наравне с первыми».