Соловецкий патерик

При всем старании старца укрыться от людей и быть незнаемым, его посещали многие великие и малые мира. Два архиерея – олонецкий Игнатий и архангельский Варлаам, в бытность свою в Соловецком монастыре, посещали его келью.

Это хорошо; до тебя этого не было». Во время такой беседы зашумел сидевший за дровами петух, и преосв. Игнатий спросил: «для чего у тебя петух?». «С ним жить, владыко, очень полезно: как он запоет ночью, вот и вспомнишь Петра Апостола, как он гласом петела пробудился к плачу о своем грехе…». Преосвященный весьма полюбил старца и приходил к нему в другой раз для прощания. Преосвященный Варлаам питал особое расположение к старцу и посылал к нему просфоры и письма, прося молитвенной помощи в управлении вверенною ему паствою.

Наум не имел дара слова, но простые и краткие наставления его, взятия с опыта, исполненные силы и духа, производили глубокое впечатление на того, кто искренно искал у него совета. «Келья – та же пустыня», говаривал Наум сетующим о пустынном безмолвии. В самом дел, живя в многолюдстве, он, кроме своей, не бывал ни в одной братской келье; любя одинаково всех, не питал ни к кому особеннаго пристрастия; и постоянно погруженный в заботу о своем спасении, ко всему казался равнодушным. При таком настроении, действительно, и среди людей можно быть, как в пустыне.

«Читай Псалтирь, одну Псалтирь», советовал он ученым и неученым, и не похвалял читающих много книг. Видно, что он был вполне проникнут учениемъ о Псалтири великих отцев Церкви, как изложено в предисловии к церковному изданию книги псалмов.

Находящимся в послушаниях и не имеющим возможности бывать при церковных службах, Наум говорил, что «с памятью о Боге усердное отправление всякого труда равно церковной молитве; то и другое равно благоугодно Богу и нам полезно». Наемных людей, живущих за монастырем, и от утра до ночи занятых работами, он увтещавал, вставъ от сна, полагать с молитвою к Богу какое либо число поклонов. Вероятно, и сам старец поступал так в первые три года монастырской жизни. Всем вообще инокам и мирянам, спрашивавшим у него, как спастись, обыкновенно говаривал: «спрашивай у своей совести, слушайся ея, и она наставит тебя на путь спасения».

С любезностью приветствуя новопостриженных, он увещевал их с внешним пострижешем власов отложить все пожелания и страсти тела и души, – «очи удалять от празднословия и клеветы, чрево от невоздержания; руки от худых дел, а ноги чтобы знали два пути – в церковь и к послушанию, и особенно оберегать ум и сердце от греховных помыслов, и таким образом всецело прославлять Бога в душах и телесах наших».

Наум считал иноческую жизнь выше мирской, и первую называл царством, а последнюю состоянием рабства. «У монахов два царства: они царствуют здесь, и по смерти надеются царствовать», так восклицал он, при виде иноков, свободных от многопопечительности мирской и от всяких соблазнов и поводов к греху, в тихом пристанище служащих Богу в подвигах молитвы.

Испытав в жизни своей скорбь и тесноту, Наум обладал особенною способностью утешать изнемогающих под бременем напастей и искушений. «Не скорби, брат; бедами и искушениями мы идем в царство небесное». Скорби он уподоблял буре, которая временно шумит, но скоро сменяется тишиною и спокойствием.

Поучительны были его наставления боримым плотскою похотью. В назидание им Наум разсказывал, какою ценою безстрастие досталось ему самому: «раз привели ко мне женщину, желавшую поговорить со мною; не долго была моя беседа с посетительницею, но страстный помысл напал на меня и не давал мне покоя ни днем, ни ночью, и при том не день или два, а целых три месяца мучился я в борьбе с лютою страстью. Чего не делал я? Не помогали и купания снеговые. Однажды, после вечернего правила, вышел я за ограду полежать в снегу. На беду заперли за мною ворота; что делать? Я побежал кругом ограды к другим, третьим монастырским воротам; везде заперто. Побежал в кожевню, но там никто не живет. Я был в одном подряснике и холод знобил меня до костей; едва дождался утра и чуть жив добрался до кельи; но страсть не утихала. Когда настал Филиппов пост, я пошел к духовнику, со слезами исповедал ему свое горе и принял епитимью; тогда только, благодатью Божиею, обрел я желаемый покой».

Очистив дух свой молитвою и постом, Наум удостоился видений и обладал даром прозорливости. Однажды пред утренею он шел с фонарем к часовне Преподобного Германа для возжения лампады и сподобился видеть самого Угодника идущим в мантии и клобуке от соборного храма в свою часовню; вслед за ним вошел Наум, но уже никого не видел. Поняв кого видел своими глазами, он всех увещевал ежедневно приходить к гробам св. Чудотворцев и целовать их раки. Из многих опытов прозрения Наума представим вниманию читателей некоторые.

В 1847 году весна была необычно холодна, в июне от полярных ветров море кругом Соловецких островов все еще было покрыто сплошным наносным льдом, и богомольцы, в другое время прибывающие в монастырь в начале мая, еще не появились. Однажды – это было 9 июня – архимандрит Димитрий, во время молебна Преподобным, стоя подле рак Угодников, в печали о боголюбцах плакал. Наум, по обязанности своей, читал канон Угодникам. Заметив слезы настоятеля, он спросил его тихо: «о чем, брат, плачешь?» «Как же не плакать», отвечал архимандрит, «видно за мои грехи Бог не дает тепла, и богомольцы страдают в море, истомятся, быть может, и воротятся домой, не побывав у Преподобных». «Полно, брат, малодушествовать», возразил Наум, и, указав в каноне Преподобным слова в 3–й песни: утешите напасти и бед смущение, продолжал: «видишь, им дана благодать помогать и спасать страждущих в бедах; они и пекутся о своих поклонниках, которые с верою и любовию стремятся к их святым мощам; и вот увидишь, что завтра же будут здесь все богомольцы». Потом прибавил: «каково‑то в Анзерах? как будто тесно; гостиница не велика и келий мало; пожалуй, и хлеба не хватит; напрасно зимою не послали муки побольше.» С изумлением слушал архимандрит слова старца, которые однако же в точности исполнились.

Тогда нашелся один смельчак, который с багром в руках, перескакивая с одной льдины на другую, перебрался на Соловецкий остров и принес в монастырь весть о печальном состоянии богомольцев. Эта весть получена вечером в тот день, в который происходила беседа Наума с настоятелем. Немедленно подана была из монастыря помощь, и на другой день богомольцы прибыли в монастырь.

По существующему обыкновению, жертвуемый береговыми жителями молодой рогатый скот отпускается в остров на вольное кормление, в продолжение всего лета. Однажды летом Наум приходит к наместнику и с настойчивостью просит, чтобы немедленно озаботился осмотром быков, пасущихся на острове. «Заботимся мы», говорил он, «о своем телесном спокойствии; надо позаботиться и о скоте; пустили молодых быков без всякого присмотра; легко случиться может, забредут куда либо и погибнут». Просьба старца осталась, однако, неисполненною. Спустя неделю, наместник, встретившись с Наумом, спросил: «что же, нужно пересчитать быков?» Покачав головою, старец отвечал: «теперь поздно». Что же оказалось? В одну из береговых изб, в 15 верстах от монастыря, в которой монастырские работники имеют пристанище во время уборки сена, зашли семь лучших молодых быков, и, поворачиваясь внутри, затворили за собой дверь и здесь от голода и жажды погибли.

В 1848 году монастырское начальство распорядилось поместить годовой запас купленной ржи, вместо амбаров, стоящих за монастырем, в одну из каменных башен, находящуюся в смежности с мельницей. Науму такое распоряжение весьма не нравилось. Когда же оно приведено было в исполнение, то он предлагал деревянный потолок башни заменить кирпичным сводом. «Бог весть», говорил он, «иногда сквозь доски польется ручьем вода на рожь, и она негодна будет на муку, а разве для солода». Думали, что старец заботится о предохранении ржи от дождя; но крыша и потолок башни находились в исправном состоянии, и потому, с этой стороны не виделось никакой опасности для хлебного склада. Но в том же году, в одну зимнюю ночь, вне монастыря, подле той самой башни загорелся лесопильный завод, а потом и шатер над башней и потолок над рожью; и вот, при тушении пожара, потекла вода ручьями на рожь, так что несколько сот четвертей ее нужно было обратить в солод.