Соловецкий патерик

Прошла ночь, и утром вдруг он слышит, что кормчий велит поднять паруса. Попутным ветром они скоро переплыли 300–верстное пространство, и вечером того дня иеромонах Г. высадился с морского судна на Соловецкий берег, в 15 верстах от монастыря. Не думая о покое, он пешком поспешил в монастырь и прибыл сюда к самой литургии». «Вот, брат», сказалъ ему Наум, здороваясь в церкви пред литургией, «в самый раз попал домой: в праздник, да и к литургии». «Да», ответствовал Г., «молитвами Угодников Божиих». «Это правда», сказал старец, «но меня зачем поминал? Вспомни Архангельское устье, как ты там молился? Я земля и пепел, а какие от меня молитвы? Однако ж об этом никому не говори, покуда не умру; а теперь иди и молись Богу и Его Угодникам».

Как догорающая свеча, исполненный дней, Наум приближался к концу земного странствования. За два года до смерти он опасно заболел, и несколько дней не выходил из кельи. «Бог даст», говорил он, «еще поправлюсь». Действительно, он скоро поправился на этот раз и по прежнему обратился к трудам. Как бы предсказывая свою кончину, он сказалъ архимандриту Димитрию: «ты прежде меня умрешь», хотя архимандрит был моложе Наума десятью годами. 1852 года, в августе, когда архимандрит отправлялся в Архангельск, Наум, провожая его, шел до самой пристани, к удивлению всей братии. Целуясь в последний раз с своим настоятелем, в скорбном расположении духа он сказал: «прости, далекий тебе предлежит путь»; и смотря на отплывшее судно, проговорил вслух окружающим: «нужно бы взять с собой своих досок; в дороге может случиться и нужда в них», намекая, как после стало понятным, на потребность в гробе. Чрез две недели архимандрит Димитрий скончался в Архангельске и тело его было привезено в монастырь для погребения. На место его был назначен Югской пустыни архимандрит Варфоломей; но как зима прекратила сообщение с берегом, то осталось для иноков неизвестным, что Варфоломей отказался от настоятельства. Любопытствуя знать, где Варфоломей – в Югской пустыне, или уже в Архангельске, братия спрашивали Наума. Но старец отвечал: «давно живет в Архангельске, – такой высокий ростом».

Это предсказание оправдалось назначением в Соловецкий монастырь, по причине отказа Варфоломея, настоятелем архимандрита Александра; в то время бывшего протоиереем Соломбальского собора.

1853 год был последним в жизни Наума. Впрочем, он до последних дней ходил в церковь, не оставлял своих трудов, и, судя по его бодрости, даже нельзя было предполагать близость его кончины. Дня за четыре до смерти братия заметили болезненное изнеможение его, но сам больной, едва передвигая ноги, ходил в церковь. За два дня пред смертью, пришедши к вечерне, он с большим трудом мог зажечь свечу пред иконою Божией Матери, заметив подошедшему на помощь ему иноку: «в последний раз сам зажгу». После этого он не был уже в церкви.

Хотя и были приставлены к нему два послушника, но он сам служил своим малым потребам. За сутки до кончины, около полудня, он вышел к озеру, и, опустившись в воду по грудь, долго стоял, не имея сил выйти на берег, пока проходивший мимо монах вывел его из озера и привел в келью. В тот же день вечером совершено над ним святое Елеопомазание, а утром на другой день после ранней литургии он причащен Св. Таин.

В последние минуты жизни он тихо и невнятно творил молитву, едва двигая устами и дрожащими перстами правой руки быстро перебирая четки. Многие иноки приходили к нему для прощания и безмолвно кланялись ему, не нарушая последнего его молитвенного подвига.

В два часа по полудни большой колокол возвестил братии о преставлении старейшего их собрата, 62 года с неослабною ревностью трудившегося для своего спасения. Старец Наум скончался 1853 года июня в 10–й день. Все братия собрались помолиться о упокоении души его; было довольно и приезжих богомольцев. 12 июня заупокойная литургия и отпевание, за небытностию архимандрита, совершены были наместником монастыря с братиею. Пред отпеванием произнесено было надгробное слово, во время которого проповедник и братия не могли удержаться от слез. По желанию всей братии могила устроена внутри монастыря, за алтарем Преображенского собора, близ усыпальницы Преподобного Зосимы, – почесть, которой удостоиваются одни настоятели. На могиле его положена каменная плита, на которой начертаны слова: «блажени мертвии, умирающие о Господе!.. Ей, глаголет Дух, да почиют от трудов своих».

Был ли пострижен Наум, неизвестно. Архимандрит Досифей, встретившись с ним однажды, спросил: «желаешь ли пострижения в мантию? Я намереваюсь представить Св. Синоду о разрешении на твое пострижение». «А разве я не монах? А это что на мне?» возразил Наум, указывая на клобук и рясу. После этого Досифей, а за ним и другие настоятели не думали о представлении его к пострижению. Впрочем, все полагали, что он пострижен кем либо келейно, и потому по смерти положили его в гроб в мантии.

Иеросхимонах Матфей

Происхождение. – Жизнь в мире. – Поступление в монастырь. – Пономарство. – Священство. – Казначейство. – Келейныя занятия. – Схима. – Болезнь. – Кончина.

Матфей был из купцов города Вологды и родился в 1777 году. Сорока пяти лет он поступил в Соловецкий монастырь. Но еще живя в мире, он проводил благочестивую жизнь, хранил себя в девстве, и целомудрии, любил принимать странников и с любопытством разспрашивал их о св. обителях и монастырском подвижничестве. Занимаясь торговлею, он не пропускал ни одной службы церковной; с первым ударом колокола запирая свою лавку отправлялся в церковь. О честности его, чуждой малейшего лихоимства, знали даже отдаленные деревенские жители, и с терпением ожидали его выхода из церкви для покупки у него необходимых предметов. «Вот придет Матфей из церкви, и у него купим сходнее и без обману», – говорили простолюдины.

Много лет он состоял церковным старостою и в это время изучил в совершенстве церковный устав, так что каждую службу по постной и цветной триодям твердо знал на память. По вступлении в монастырь сперва проходил должность пономаря, потом, как опытный в торговых делах, был сделан закупщиком, а по принятии священства был определен в должность казначея, которую и проходил 10 лет. От юности приучив себя к воздержанию, он во всю жизнь не употреблял вина и чаю, не мылся в бане, и вкушал пищу однажды в день, и всегда в трапезе. Никогда не случалось, чтобы он опустил какую либо и малую церковную службу, даже и в преклонной старости; приходил в церковь всегда к началу и никогда не выходил до окончания; во время чтения кафизм никогда не садился, несмотря на монастырский обычай. От продолжительных стояний церковных и келейных ноги его опухали и раны на них не заживлялись. По этой причине он не мог носить и сапогов, а ходил в широких башмаках но никогда не лечил ног и никому не говорил о своей болезни. В келье своей постоянно занимался душеспасительным чтением и списыванием того, что казалось достойным внимания и памяти. Многие десятки книг аскетического содержания, в то время еще не изданных печатно, он списал своею рукою и полууставным почерком. Этими книгами доселе пользуются ищущие спасения.

Исполняя в точности келейное правило, он имел обычай полунощное время посвящать на чтение Евангелия. Постоянно проникнутый благочестивыми чувствами, он имел умиленный вид, стоял при церковных службах с поникшею головою, внимая чтению и пению.

Матфей был строгим ревнителем церковных законоположений и убеждал поющих и читающих совершать службы со всею точностью и должным благоприличием.

Все настоятели обращались к нему с уважением и пользовались его опытностью и благоразумием; а братия смотрели на него, как на образец подвижничества. 1849 года он постригся в схиму, и с того времени оставил священнослужение; причащался Св. Таин в ряду с прочею братиею пред алтарем; даже не благословлял никого по священнически. Любя протяжное столповое пение, он ходил на службы в собор, не тяготясь, но радуясь их продолжительности. За несколько лет до кончины у него закрылся один глаз, вследствие чего, не имея возможности заниматься списыванием книг, во избежание праздности, стал вязать шерстяные четки для братии и богомольцев. Во всю жизнь не пользуясь братскими услугами, он молил Бога, чтобы и при кончине своей не безпокоить кого либо, – и желание его исполнилось. За два дня до смерти, он был еще на утреннем пении в соборе, но от крайнего изнеможения вышел из церкви до окончания службы. На другой день братия пришли в келью для совершения над ним таинства Елеопомазания. «Меня уже соборовали», сказал старец, видя в келье приготовление к Елеопомазанию. «Кто же тебя соборовал?» «Вот недавно приходили из собора иеромонахи молодые и благообразные, и меня соборовали». «И мы особоруем; ведь это таинство повторяется», – возражали ему братия, и совершили над ним Елеопомазание. Старец мог еще стоять на ногах. Приготовляясь на утро к принятию Св.