Страница 111 из 123
Любопытно, что въ рескрипте не упомянутъ ни Павлинъ, ни Флавианъ. Очевидно, Феодосий не терялъ еще надежды на взаимное примирение ихъ и предоставлялъ свободу для новыхъ попытокъ въ этомъ налравлении.
Въ связи съ деятельностъю собора 381 года стоитъ вопросъ ο происхождении Константинопольскаго символа веры. Изъ всехъ многочисленныхъ вероизложений, въ такомъ обилии порожденныхъ четвертымъ векомъ, константинопольскому символу принадлежитъ исключительное положение: только онъ можеть быть названъ вселенскимъ символомъ въ подлинномъ и точномъ смысле этого слова. Не только местные символы веры, которыми была такъ богата древняя церковь, но и никейское изложение, съ такимъ упорствомъ достигшее победы къ концу IV века, должyы были постепенно уступить свое место, и теперь константинопольский символъ является не только господствующимъ, но и оффициальнымъ символомъ у всехъ хриетианскихъ исповеданий, несмотря на все разнообразие ихъ догматики. Традиция, укрепившаяся въ церкви со дней Халкидонскаго собора и приписывавшая происхождение его собору 150 отцевъ въ Константинополе при императоре Феодосии Великомъ, прочно держалась въ науке до конца XVIII века.
Первое, что поколебало эту традицию въ ученомъ мире и возбудило сомнение въ ней, было наблюдение, сделанное еще Тильмономъ, что изъ двухъ символовъ, помещенныхъ въ конце сочинения Епифания кипрскаго «Анкоратъ», одинъ представляетъ собой чрезвычайно–близкую аналогию символу, известному подъ именемъ символа константинопольскаго собора, а такъ какъ Анкоратъ, по собственному указанию его автора, былъ законченъ около 373/374 года, то для всехъ стало яснымъ, что если константинопольский соборъ и действи–тельно издалъ какой–нибудь символъ, то во всякомъ случае не новый, а уже готовый, находившийся въ церковномъ употреблении за 7—8 летъ до созвания его. Мысль Тильмона была подхвачена известнымъ изследователемъ символовъ Каспари и английскимъ ученымъ Хортомъ, развита съ большимъ знаниемъ дела и ученымъ авторитетомъ и теперь предлежитъ намъ въ качестве целой теории ο происхождении константинопольскаго символа, лучшимъ изложениемъ которой является статья проф.. А. Гарнака, напечатанная въ Real–Encyclopadie fur protestanische Theologie und Kirche. Даже независимо отъ существования символа у Епифания, — говоритъ А. Гарнакъ, — можно утверждать, что константинопольский соборъ не составлялъ и не могъ составлять подобнаго символа. Соборъ не былъ вселенскимъ и определения его не были признаны всей церковью.
Въ древнейшихъ кодексахъ его правила не встречаются и когда они появляются впервые на светъ, они въ древнихъ спискахъ присоединяются къ правиламъ Халкидонскаго, 4–го вселенскаго собора, — фактъ, показывающий, что всеобщаго церковнаго признания константинопольский соборъ достигь только съ половины пятаго века. Среди всехъ немногихъ памятниковъ, оставшихся после этого собора, символа и не встречается и современныя ему известия ничего не говорятъ ο немъ. Первое правило его гласитъ: «вера 318 отцевъ, собравшихся въ Никее вифинской, да не отменяется, но да пребываетъ господствующей (μένειν κνρίαν) и историки Сократъ, Созоменъ и Феодоритъ говорятъ только объ утверждении никейскаго символа. Еще важнее, что Григорий Богословъ, лично присутствовавший на соборе, въ пространномъ своемъ письме, написанномъ къ Кледонию по вопросамъ веры, упоминаегь только ο никейскомъ символе, хотя и сознаетъ недостаточность его въ учении ο Духе. Западъ высказалъ не мало упрековъ по адресу константинопольскаго собора, но среди этихъ упрековъ мы напрасно стали бы искать указания на какое–либо пополнение никейскаго символа или замену его новымъ со стороны собора, — тяжкое преступление, которое не могло бы остаться незамеченнымъ со стороны западныхъ, — да и сами восточные въ своемъ послании 382года указываютъ только на никейский символъ, какъ на вполне достаточный для крещения.
Третий вселенский соборъ, собиравшийся въ Ефесе въЗЗ–м году, въ первомъ же заседании своемъ прочелъ никейский символъ и внесъ его въ свои акты; ни ο какомъ другомъ символе онъ не зналъ; тоже наблюдается и на разбойническомъ соборе 349 года. Итакъ, за все время отъ 381 до 451 года, когда на Халкидонскомъ соборе впервые провозглашенъ былъ символъ 150 константинопольскихъ отцовъ, не наблюдается ни одного следа существования этого символа, ни на Востоке, ни на Западе, ни у церковныхъ, ни у еретическихъ писателей. Къ этимъ внешнимъ основаниямъ присоединяются и внутренния. Сравнение константи–нопольскаго символа съ никейскимъ показываетъ, что, не говоря уже ο 3–емъ его члене, содержащемъ учение ο Духе Св., онъ совершенно отличенъ отъ него и въ первыхъ двухъ частяхъ, и вообще покоится на какомъ–либо другомъ основании, хотя и вмещаетъ въ себе часть подлинно — никейскихъ выражений. Въ немъ совсемъ опущены следующия слова никейскаго символа: τοίτ έστϊν εκ της ούσίας του πατρός, θεον εκ θεοί, τα τε έν τω οιράνω καϊ τά εν τη γη (2 чл.) и анафематизмы; 2) добавлено: ποιητήν οίρανοι καϊ γης (1 чл.).
προ πάντων τών αιώνων (2 чл.), έκ τών οίρανών къ слову «сошедшаго», έκ πνεύματος αγίου καϊ Μαρίας της παρθένου (отъ Духа Свята и Марии Девы), къ слову «вочеловечившагося», οταυροθέντα τε, υπερ ημών έπϊ Ποντίου Πιλάτο καϊ (распятаго за насъ при понтийскомъ Пилате и) предъ словомъ «страдавшаго», κατά γραφας (по писаниямъ) после «воскресшаго въ третий день», καϊ καθεζόμενον έκ δεξιών του πατρός (и седящаго одесную Отца) после «взошедшаго на небеса»; πάλιν μετά δόξη (опять со славой) къ словамъ «имеющаго прийти» ; оυ της βασιλείας ούκ εσται τέλος (и царству котораго не будетъ конца) 3): наблюдаются также непонятныя различия въ положении отдельныхъ словъ и ихъ взаимной связи: въ 1–мъ члене слово «ποιητήν» (творца) перенесено на другое место; «μονογενή» (единороднаго) присоединено къ выражению «Сына Божия», какъ приложение и съ членомъ; вместо «γεννηθέντα έκ του πατρός» (рожденного отъ Отца) поставлено «τον έκ του πατρός γενηθέντα, все члены христологической части символа за исключениемъ οταυρω&έντα соединены между собой частицей καϊ (и); наконецъ, въ 3–мъ члены выражение никейскаго символа «καϊ είς τό πνεϋμα τό αγιον’ (и въ Духа святаго) переставлено въ «καϊ είς τό αγιον πνεύμα.
Общий результат этого сравнения можетъ быть выраженъ въ следующихъ цифрахъ: 4 опущения, 10 прибавокъ и 5 стилистическихъ изменений, такъ что изъ 178 словъ константинопольскаго символа только относителъно 33 можно более или менее основательно предполагать, что они заимствованы изъ никейскаго символа: все остальное взято откуда–то со стороны. Всякий внимательный читатель при виде такого положения делъ не будетъ уже утверждать, что константинопольский символъ есть только модифицированная рецензия никейскаго и придетъ къ несомненному заключению, что или въ основе его лежитъ какой–либо другой символъ или онъ самъ представляетъ собой совершенно особый символъ, только съ никейскими вставками. И именно указанныя небольшия отклонения константинопольскаго отъ никейскаго доказываютъ это. Те или другия большия прибавки можно еще такъ или иначе объяснить, но есть исключения, заслуживающия особеннаго внимания. Таково прежде всего опущение словъ: «т. — е., изъ сущности Отца» «Бога отъ Бога». Мыслимо ли это, чтобы более, чемъ 100 никейски убежденныхъ епископовъ на соборе, созванномъ въ то время, когда арианство было еще сильно, — большая часть изъ которыхъ давно уже сражалась подъ знаменемъ никейскаго символа, — решилась изгладить изъ символа важнейшия его выражения? И кто можетъ успокоиться на возможной уловке, что они удержали άμοουσιος и зачеркнули однозначущее съ нимъ слово?
Никто еще въ течение всего промежутка отъ 325 года до 381 не осмеливался произвести какое–либо сокращение никейскаго символа, и темъ более не могъ сделать этого соборъ, такъ единодушно провозгласивший неизменное торжество его. Къ такому же отрицательному выводу ведутъ и две прибавки: πρό πάντων των αιώνων и κατα, γραφάς. Нужно помнить, какъ никейские отцы боялись ввести какой–либо временный моментъ во взаимныя отношения Отца и Сына, такъ какъ онъ всегда могъ подать поводъ къ злоупотреблениямъ и они решительно устранили ихъ при переработке Евсевиева символа, какъ слова неуместныя.