Страница 112 из 123
Но наиболее важныя недоумения вызываетъ собой третья часть константинопольскаго символа, трактующая ο св. Духе. Мы видели, что соборъ съ особеннымъ вниманиемъ отнесся къ явившимся на его заседания противникамъ учения ο единосущии Духа съ Отцомъ, долго убеждалъ ихъ присоединиться къ никейскому символу и, когда все старания его не увенчалисъ успехомъ, онъ осудилъ ихъ, какъ отказавшихся признать никейскую веру. Также «очевидно и то, что догматический тонъ, изданный соборомъ, хотя онъ и не дошелъ до нашего времени, содержалъ въ себе полное признааие единосущия Духа съ Отцомъ и Сыномъ». Но каковы же предикаты, придаваемые Духу въ константинопольскомъ символе? Ожъ не выражаегь ясно Его единосущия и удовольствуется выражениями: «господствующий (τό κύριον), животворящий, отъ Отца исходящий, со Отцомъ и Сыномъ споклоняемый и сславимый, говоривший чрезъ пророковъ». Правда, все эти слова могутъ быть легко истолкованы въ смысле единосущия, но прямо и точно они его не заключають въ себе. Для начала 60 —
Духе и не повлекла за собой осуждения пневматомаховъ. Очевидно, она не была последнимъ словомъ собора въ вопросе ο Св. Духе и онъ не могъ выразить свою веру въ единосущие Духа въ такихъ недостаточно определенныхъ фразахъ. Вместе съ темъ становится яснымъ и то, что константинопольский символъ не могъ быть ни произведениемъ этого собора, ни новой ревизией никейскаго вероизложения, составлен: но и членами его. Источникъ его, вероятнее всего, лежалъ въ какомъ–нибудь крещальномъ символе местной церкви, обработанномъ въ никейскомъ и антидухоборческомъ направлении на пространстве времени отъ 362 до 380 г. Где же нужно искать этотъ загадочный символъ? Ясный ответъ даетъ сообщаемое Епифаниемъ вероизложение, предвосхитившее содержание константинопольскаго символа за 8 летъ. Но, какъ уже заметилъ Каспари, Епифаний не самъ составлялъ этотъ символъ: онъ передаетъ его для церковнаго употребления, какъ символъ дошедший до него въ качестве уважаемаго исповедания и ο происхождении его замечаетъ: «эта вера передана намъ отъ святыхъ апостоловъ и въ церкви святаго города отъ всехъ вместе святыхъ епископовъ числомъ свыше трехсотъ десяти». Эти слова непонятны и по крайней мере въ одномъ месте испорчены; темъ не менее они съ достаточною ясностью говорятъ, что Епифаний сообщаетъ памфилийской церкви этотъ символъ въ качестве апостольско–никейскаго.
Уже старый ученый Герхардъ Фоосий былъ удивленъ сход–ствомъ, наблюдаемымъ между символомъ церкви иерусалимской и символомъ, сообщаемымъ Епифаниемъ, английский же изследователь Хортъ довелъ его до очевидности. Какъ показываютъ изыскания Хорта, такъ называемый константинопольский символъ есть ничто иное, какъ крещальное исповедание иерусалимской церкви, только вновь проредактированное, обогащенное никейскими формулами, а также правиломъ веры (regula fidei) отнссительно Духа. Вся первая часть сжмвола константинопольскаго (о Боге Отце) и вторая (о Боге Сыне) до слова «вековъ» (τών αιώνων) буквально тожественна съ иерусалимскимъ символомъ. Третья часть его (о Св. Духе), правда, существенно отличается отъ последняго, но эти отступления въ константинопольскомъ символе объясняются влияниемъ на него со стороны другихъ символовъ, изъ которыхъ одинъ находится въ апостольскихъ постановленияхъ, а другой употреблялся въ антиохийской церкви. Новые предикаты, какие здесь, въ символе константинопольскомъ, прилагаются къ Св. Духу, лучше всего исторически объясняются чрезъ сравнение ихъ съ посланиемъ Афанасия къ Серапиону. Такимъ образомъ, въ символъ Епифания или, что тоже, въ константинопольскомъ символе мы имеемъ символъ древне — иерусалимский, только вновь пересмотренный между 362 — 373 годами.
Около 373 — 374 года этотъ символъ былъ въ употреблении въ иерусалиме и вообще въ Палестине, вероятно;, — въ Кипре, а можетъ быть, — и въ Памфилии. Кемъ сделанъ пересмотръ иерусалимскаго символа, въ этомъ едва–ли можно сомневаться. Хортъ путемъ строгаго анализа теологии Кирилла и сравнения ея съ символомъ Епифания ясно доказалъ, что авторомъ этой рецензии былъ именно этотъ иерусалимский еиископъ. Кириллъ со своимъ деломъ пересмотра своего местнаго символа не стоялъ одиноко. Мы уже видели выше, что эпоха 60 — 70 годовъ IV–го века характеризуется новымъ символьнымъ творчеетвомъ отделыныхъ восточныхъ церквей, выражавшемся въ внесении въ местные символы никейскихъ выражений. Однимъ изъ такихъ примеровъ переработки местнаго символа въ никейскомъ духе и является символъ, находящийся у Епифания.
Но какимъ образомъ символъ Епифаниевский могъ получить имя константинопольскаго символа и достигнуть общецерковнаго значения? Понятно, что история его тесно связана съ историей собора, сообщившаго ему свое имя. Известно, что константинопольский соборъ получилъ авторитетъ вселенскаго только во время и со времени халкидонскаго собора (451 г.). Можно утверждать, что именно константинопольский патриархатъ взялъ на себя обязан–ность, чтобы провозгласить константинопольский соборъ вселенекимъ соборомъ. Къ половине пятаго века этотъ патриархъ достигъ первенства въ восточной церкви, такъ какъ патриаршия кафедры Александрии и Антиохии были скомпрометированы связями съ монофизитствомъ. Византийский дворъ и, константинопольский патриархъ теперь имели полный интересъ объявить константинопольский соборъ 381 года равнымъ съ никейскимъ. Онъ былъ собранъ въ столице, созваиъ былъ Феодосиемъ, вторымъ Константиномъ, 3–ье правило его предоставляло ему право чести по римскомъ епископе. Такимъ образомъ, существовалъ целый рядъ серьезныхъ мотивовъ, чтобы символъ, никогда не принадлежавший константинопольскому собору, выдать за подлинное и несомненное произведение этого собора.
Такъ какъ пересмотренный иерусалимский символъ подъ именемъ символа 381 года впервые встречается въ актахъ халкидонскаго собора и притомъ дважды (II и IV деяния), то ясно, что подлогь произошелъ незадолгодо 451 года, и притомъ въ Константинополе. «Для уяснения соображений, какими руководились въ этомъ деле, — замечаетъ А. Гарнакъ, — можно строить только гипотезы». Несомненно, что соборъ 381 года действительно выдалъ определения касательно Св. Духа въ своемъ догматическомъ томе, до насъ недошедшемъ, а также повторилъ никейский символъ въ его неизменномъ виде. Впоследствии неполноту никейскаго символа стали чувствовать все сильней и сильней. Возникло желание привнести въ символъ истинное учение ο Св. Духе, а равно противо–аполлинаристическия выражения, и чемъ более росло желание, темъ чувствительнее становилась неполнота никейскаго символа. Въ Константинополе это выражалось сильнее, чемъ въ какомъ — либо иномъ месте, а потому–то здесь и решились провозгласить символъ иерусалимский въ переработанномъ его виде, — символъ Кирилла, — символомъ койстантинопольскаго собора 381 г. Но взятое, какъ голый фактъ, такое провозглашение было бы крайне непонятнымъ. Нужно, поэтому, думать, что между символомъ иерусалимскимъ и соборомъ константинопольскимъ имелись какия–либо отношения.
Кириллъ присутствовалъ на этомъ соборе, но его православие оставалось сомнительнымъ не только для Востока, но и для Запада. Нетъ ничего невероятнаго въ томъ, что Кириллъ, желая доказать свое православие, прочиталъ свое въ никейскомъ духе пересмотренное вероисповедание, какое было въ употреблении въ иерусалимской церкви. Документъ этотъ былъ принятъ въ акты константинопольскаго собора 381 г. и заслужилъ одобрение отцовъ, —принятъ такъ, какъ въ акты никейскаго собора вошло вероисповедание Евсевия кесарийскаго, а въ акты 3–го вселенскаго собора филадельфийское изложение веры Харисия. Когда въ Константинополе почувствовали нужду въ дополнительномъ въ отношении къ никейскому символу определении и захотели заимствовать его изъ актовъ 2–го вселенскаго собора, то и вослользовались для этой цели заключавшимся здесь иерусалимскимъ символомъ. Константинопольский символъ есть, следовательно, апокрифъ. Онъ носитъ имя константинопольскаго съ такимъ же правомъ, съ какимъ такъ называемый апостольский имя апостольскаго или символъ Афанасиевъ имя Афанасия.
Такова цитадель, воздвигнутая современной ученой критикой около констайтинопольскаго символа! Но какъ ни сильно она укреплена, сколько ни много потрачено на нее силъ разныхъ авторитетныхъ ученыхъ и сколь бы мощными ни казались аргументы, поддерживающие ее, она, при ближайшемъ и внимательномъ разсмотрении, оказывается не больше, какъ башней, построенной на кончике иголки. Такимъ кончикомъ иголки является символъ Епифания. Трудно понять, какъ могъ создаться этотъ целый рядъ недоумений на счетъ этого символа. И прежде всего, ни откуда не видно, чтобы этотъ символъ велъ свое происхождение изъ иерусалима. Слова Епифания, которыми онъ заканчиваетъ приведенный имъ текстъ символа: «эта вера передана отъ святыхъ апостоловъ и въ церкви въ святомъ городе оть всехъ местъ святыхъ епископовъ более 310 числомъ» — действительно невразумительны, но они никоимъ образомъ не указываютъ на иерусалимъ. История ничего не знаетъ ο томъ, чтобы когда–нибудь собирался въ иерусалимъ соборъ изъ 310–ти и более святыхъ отцовъ. Если бы такой многочисленный соборъ, действительно, состоялся, современники отметили бы его. «310 и более!» — эта цифра eo ipso напоминаетъ собой соборъ 318–ти, отцовъ никейскихъ, число которыхъ, какъ известно, определялось различно, а «святой городъ» — Никею. И этотъ выводъ вполне подтвер–ждается анализомъ Епифаниевскаго символа.