Страница 113 из 163
Софья Андреевна не пошла по новой дороге. И в Ясной Поляне началась двойственная жизнь. Медленная, мучительная трагедия. Внизу, к"дедушке"приходили люди"босиком","братья"его, которых не пустят ни в один"порядочный дом".
Наверху лакеи в белых перчатках докладывали:"Ваше сиятельство, кушать подано".
Лев Толстой учил: вся земля Божия, грешно владеть ею. А черкесы, нанятые Софьей Андреевной, пороли крестьян за порубки в"барском лесу".
Софья Андреевна не переставала любить Льва Николаевича, но она не могла понять его и простить ему новой жизни. Для неё это была"блажь","несчастье", обрушившееся на её семью, — и она буквально тиранила Льва Николаевича, сплошь и рядом доводя его до слёз и до обмороков.
Она по целым месяцам не допускала к нему Черткова. И довела Александру Львовну, любимую дочь Льва Николаевича, единственную"последовательницу"его в семье, до того, что та вынуждена была уехать из Ясной Поляны.
Лев Толстой"бежал"от Софьи Андреевны только тогда, когда почувствовал в себе нравственные силы по–настоящему всё простить.
Во–вторых, Толстой"бежал"от друзей. Они очень любили его. Они проявляли трогательную заботливость. Но они"снимали"каждое его движение, за спиною друзей вечно стояли фотографы и кинематографы, скульпторы и живописцы. Толстой был на исключительном положении. А ему хотелось быть как все. Ему не хотелось быть чем‑то особенным. Всю эту шумиху вокруг себя он считал суетной и смешной.
— Великий писатель земли русской; почему не воды? Я никогда не мог понять этого, — шутил Толстой.
А подписывая бесконечное количество своих портретов, смеялся:
— Кипит работа!
Бегство Толстого от Софьи Андреевны — было высшим проявлением его примирения с людьми.
Бегство от друзей — было высшим проявлением его стремления к простоте.
Лев Толстой (К годовщине смерти) 20
Лев Николаевич Толстой — самое полное, самое совершенное выражение духовной сущности великого русского народа 21.
Не любить и не понимать Толстого — значит не любить и не понимать Россию.
Ещё Достоевский указывал на"всемирность"русского народа. На многогранность русского гения. На способность соединять в своём творчестве всё разнообразие отдельных национальностей.
Это свойство я бы назвал: способностью к полноте жизни.
В Толстом было что‑то ненасытимое, какая‑то неугасающая жажда вместить всё, изжить всё. Охватить разумом, любовью всю Истину, всю жизнь.
И двадцатилетним юношей, и восьмидесятидвухлетним старцем — он одинаково был способен на новое, творческое: в пятьдесят с лишком лет, когда люди обыкновенно считают жизнь свою оконченной, он, не задаваясь вопросом, сколько лет осталось ему жить, — начал перестраивать жизнь свою по–новому сверху донизу. И в восемьдесят два года — он с такой же смелостью и"молодостью"хотел начинать новый этап своего развития.
Недаром Толстой удивлялся: почему это люди относятся ко мне с уважением, как к"старцу", — когда я в душе чувствую, что, как был мальчиком, так и остался.
Жажда жизни у Толстого — это не то, что принято разуметь обычно под этим словом: желание испробовать все чувственные удовольствия. Правда, в молодости, до тридцати пяти лет, он вёл светскую жизнь: и кутил, и увлекался женщинами, — но даже и в этот тёмный период, о котором с чувством горького покаянного стыда вспоминал он всю жизнь, даже в этот период — подлинная жажда жизни не затихала в нём. По словам офицеров, служивших с ним в Севастополе, Толстой после кутежей делался мрачным и потом со слезами и безысходным горем каялся кому‑нибудь из друзей в своих грехах.
Но дело не в этом. Жажда жизни Толстого была совершенно другого порядка.
--------
Достоевский называл русский народ самым религиозным из всех народов.
Белинский — самым атеистическим.
Достоевский видел устремление русского народа"к небесному", его"искание Бога","града невидимого". Жажду покаяния, подвига…
Белинский видел земную красоту его, стремление к справедливости, трезвое, прямое отношение к жизни, в искусстве — его тяготение к реализму.
Оба они были правы, но оба видели лишь одну сторону.
По моему глубокому убеждению, в душе русского народа земной рационализм и религиозность заложены в равной мере, без противоречий и без внутренней вражды.
Сам народ ещё не сознал этого, но это с поразительной яркостью видно на нашей интеллигенции. В ней нарушено равновесие, и потому составные элементы"психики"резко бросаются в глаза: ведь вся история нашей интеллигенции есть борьба двух начал — религиозного и рационалистического. То, что в народе"гармонично", в интеллигенции стало противоборствующими стихиями. То, что в народе главный источник силы, в интеллигенции обусловило её трагедию.
Толстой всеобъемлющей личностью своей выражает полноту народной души.
Небесное отразилось в его религиозности.
Земное — в его стихийной любви к земле, к"чернозёму", к природе.
Первое выражается в его"религиозной системе".
Второе — в его художественном творчестве.
По своим религиозным идеям, Толстой — аскет:"Жизнь есть сон, смерть — пробуждение", — вот основная черта его религиозных настроений, поскольку они выразились в философских схемах. Мы — странники, пришельцы. Чем скорей жизнь кончится — тем лучше.
Но Толстой сердцем своим любил земную жизнь, не как сон.
Прочтите воспоминания о нём близких людей. О его любви к природе, о его умении"всегда радоваться"22. Он не мог жить без людей. В художественном творчестве он необычайно телесен. Плоть земли — вот что понимал он больше всего. Отсюда его совершенный реализм.
В личной жизни Толстого небесное и земное также находило своё полное выражение.
Утром он шёл один — молиться Богу. В лес, на то самое место в густой берёзовой роще, где теперь находится его могила.
Молитва для Толстого была актом напряжённейшего самоуглубления, отчёт перед своей совестью в пережитом. Он приходил домой и писал. Его творчество было продолжением его молитвы. То, что открывалось ему в часы уединённого самоуглубления в лесу, — дома за работой принимало форму логической мысли.
А вечером он жил с людьми, не в полусне, а ярко, свободно, радостно, открытой русской душой.
Бывало, даже трепака плясал! Да–да! Не боясь быть уличённым"в противоречии"людьми в футляре, — заводил граммофон и под музыку Трояновского, под дружный хохот всех собравшихся, показывал, как пляшут"старики".
Русский человек умеет"разойтись", любит вольную волюшку, умеет, сломя голову, скакать на тройке.
Умеет и простаивать на одном камне по несколько лет, в посте и молитве.
Эти"эстетические"черты русского народа отразились в Толстом и его трогательном смирении, терпении, всепрощении.
Он искренно не понимал своего величия:
— Шумиха, которая меня окружает, — всё это пройдёт. А вот деятельность Фёдора Страхова — это вечное 23.
Ниже Фёдора Страхова себя считал!
— Вас большинство высоко ставит, — говорили ему.
— Да, это повальное, — с грустью говорил Толстой.
А на прогулках верхом Толстой любил мчаться во весь дух, чтобы ветви били в лицо, любил перескакивать рвы и ездить по неведомым дорогам.
От самых вершин своего творчества до повседневных мелочей — он был цельный, гениальный русский человек.
--------
Когда Толстой был совсем маленький, он любил сидеть, зажав колени руками, — ему казалось, что если стиснуть колени изо всех сил, то можно полететь по воздуху и подняться на громадную высоту.
Эта детская мечта — это стремление к небесам — во всей полноте осуществилась только в последние дни перед его смертью.
Бегство из Ясной Поляны, астаповские дни, последние минуты перед смертью — всё это засвидетельствовало перед миром, что дети иногда бывают мудрее взрослых: люди могут подыматься к небесам!
Правда, для этого мало стиснуть колени — надо прожить восемьдесят два года. Но и прожить восемьдесят два года недостаточно: надо сохранить до глубокой старости детскую веру.
И тогда детская мечта, над которой нельзя не улыбнуться, станет великой жизненной правдой, перед которой нельзя не преклониться.
Победа над миром 24
Год тому назад, в ночь с 27 на 28 октября, совершалось великое событие: Лев Толстой тайно уехал из Ясной Поляны.
Уход этот принято называть"трагедией" — на самом деле это одна из величайших побед над миром.
Да, с точки зрения слишком человеческой, много трагического в"бегстве"Толстого от семьи, с которой жил почти пятьдесят лет, от условий жизни, которым подчинялся долгие годы. Видеть всё счастье в семье, уже стариком пойти по новой дороге и остаться почти одиноким. В течение двадцати лет жить, мучаясь непониманием своих близких, жены и детей. И, наконец, убежать от них. А через несколько дней умереть — всё это черты глубокой человеческой трагедии.