Страница 24 из 93
— В начале 50–х годов во время кампании по борьбе с космополитизмом ваш отец был объявлен космополитом, вас выгнали с работы. Как вы переживали то трудное время?
— Я сидела дома, была в отчаянии. Меня не взяли никуда, даже преподавать в школу. И опять меня спас Честертон: тогда я прочитала роман"Перелетный кабак". Это поразительная книжка, по–моему, самая лучшая антиутопия. Читая, я дошла до стихов, которы е через много лет перевел Тоша Якобсон. В его переводе они звучат так:
В городе, огороженном непроходимой тьмой,
• спрашивают в парламенте,
• кто собрался домой.
• Никто не отвечает.
• Дом не по пути.
• Да все перемерли,
• и домой некому идти.
• Но люди еще проснутся,
• они искупят вину.
• Ибо жалеет Господь
• свою больную страну.
• Умерший и воскресший, хочешь домой.
• Душу свою вознесший,
• Хочешь домой.
• Ноги изранишь,
• силы истратишь,
• сердце разобьешь.
• И тело твое будет пробито,
• но до дома дойдешь.
• Оковы спадут сквозь годы.
• Кто еще хочет свободы?
• Кто еще хочет победы?
• Идите домой!
Я не могу вам передать, что со мной произошло, когда я прочла эти строки. И сейчас, когда я вспоминаю те годы, начало 1951 года представляется мне кромешной ночью, тогда со мной не здоровалось полгорода. Кто‑то сказал, что голос Честертона подобен зову боевой трубы. Правда, военные уподобления не очень подходят для христиан. Но это был тот самый случай: прочтя эти стихи, я будто бы очнулась от страшного сна и ожила. Поняв, что Честертон — самый главный, я в него буквально"вцепилась".
— Вы одна из первых начали переводить для самиздата. Как возникла идея подобной работы?
— Была зима 1961 года. Мы жили под Москвой. Уже родился мой старший сын Томас, и я ждала дочь Марию. Я перевела"Кусочек мела"и стала дарить друзьям. Я не знаю, можно ли это назвать самиздатом. Я просто дарила свои переводы.
— В то время ходили легенды о вашей необыкновенной трудоспособности, о том, что вы переводите необыкновенно быстро.
— Я переводила двадцать пять эссе в год. В каждом эссе около четырех страничек. Кроме того, конечно, я занималась другими переводами, для денег. Потом я стала переводить и романы. Значит, в год была или книжка Льюса, или двадцать пять эссе. Это был а моя"норма". Каждый текст кому‑нибудь посвящался. С этими переводами бывали всякие невероятные происшествия. Как‑то я подарила одному из своих друзей четыре эссе. Он забыл рукопись в электричке, и мы тогда говорили:"Все, книга пошла в массы". Я думаю, что ее несомненно кто‑то нашел и выбросил, потому что там было четыре эссе Честертона, которые ни в коей мере нельзя принять за антисоветчину.
— Каков был тираж ваших переводов?
— Четыре экземпляра. Тогда машинисток не было. Печатал мой муж или Володя Муравьев, иногда друзья.
— Четыре экземпляра уходили по друзьям?
— Они уходили, а потом их перепечатывали с невероятными издержками. Когда я приводила в порядок книгу о Франциске Aссизском, то увидела, что текст сократился примерно на треть. Обычно когда перепечатывали, сокращали большую часть."Франциск Aссизский" был закончен в 1963 году к Пасхе. Я его подарила священнику отцу Всеволоду Шпиллеру. Он был очень смущен и удивлен: зачем я такую чушь перевожу. И как‑то даже извинялся за меня передо мной.
— Чем были для вас эти переводы: своего рода служением?
— Да, служением. Я считала необходимым, чтобы люди прочли эти книги. Кроме того, живя подолгу в Литве, я впитывала особенности католического благочестия. Не обращая тогда внимания на проявления фарисейства, я видела только самое лучшее, что было у них. Так вот: католики очень любят так называемые"интенции". Они все свои поступки посвящают чему‑то и совершают во имя чего‑то. Например, не пьют кофе, чтобы разрешился кубинский кризис, или чтобы Aлика Гинзбурга выпустили из тюрьмы. Кому‑то это покажется большим формализмом, но это очень детское и искреннее отношение. Недавно в одной статье я прочла утверждение о том, что диссиденты не смогли расшатать советскую власть. Мне кажется, что в какой‑то мере они ее расшатали, но такого колосса, если бы у него не было глиняных ног, совершенно невозможно расшатать нескольким людям. Поэтому я думаю, что и постоянные, наивные"интенции"прибалтийских католичек не меньше расшатывали советскую систему.
— Приведите, пожалуйста, пример, когда ваши переводы были такими вот"интенциями".
— Когда мой папа был ранен, я переводила"Человек, который был четвергом"Честертона. Работа над этой книгой была для меня как бы молитвой за выздоровление папы. Я кончила перевод, и отцу стало лучше. Эссе"О Польше"я переводила в подарок тайному доминиканскому священнику, который у нас жил. В миру он был милиционер–связист. Тогда только что объявили военное положение в Польше, а у него был день рожденья. В эссе говорится о том, что Польша — это страна, которая способна выстоять даже тогда, когда, кажется, уже нет никакой надежды.
— Как вы относитесь к современному переводу?
— Еще до перестройки одна иностранная журналистка задала мне вопрос:"Почему у вас так"разгулялись"переводчики, так много и лихо переводят?"Мне пришлось ей тогда объяснять, что перевод был для нас единственной возможностью говорить то, что мы хотели. A сейчас можно писать самому, все разрешено и многие люди знают иностранные языки. Нет оснований переводить день и ночь: за это почти совсем не платят.
— Каким вам видится будущее перевода в России?
— Мне кажется, что перевод умирает. Но, если нужно, он воскреснет, но очень в малом размере. Большинство же людей будут читать в подлиннике, собственно повсюду в мире к этому идет. Это не утопия, выучить язык не так уж трудно. Перевод не существовал в Средние века. Человек переписывал, заменив две буквы, и называл это собственным произведением. Или менял 99 процентов текста и называл это переводом. Границы перевода четко определились лишь к ХIХ веку. Я думаю, что в будущем останутся люди, которые, имея другую профессию, прочтя что‑то на иностранном языке, скажут:"Я хочу, чтобы эта книга была по–русски, чтобы она существовала внутри моего языка". Такое вполне возможно, особенно со стихами.
— Последнее время кроме Честертона вы еще переводите и Вудхауза. Это тоже ваш любимый писатель?
— Здесь как раз тот самый случай. Я очень хотела, чтобы его книги смогли прочесть по–русски. Когда в том далеком 1946 году мы с этим мальчиком гуляли по Питеру, я прочитала и Вудхауза. Потом я продолжала читать его книги всю жизнь, но думала, что перевести их невозможно. В 1986 году я работала в американских архивах Льюса. Американцы отнеслись абсолютно спокойно к моему увлечению Льюсом, но когда я сказала хозяйке, у которой жила, что перевожу Вудхауза, она буквально перевернулась в воздухе. Там я читала лекции о самиздатском переводе в России. На одной из таких лекций моя хозяйка объявила собравшимся, что я перевожу Вудхауза. Что с ними было! Дело в том, что американцы страшно любят этого писателя и считают, что он непереводим на другие языки. Для меня тоже не все так просто, я, например, не знаю, как передать речь Берти Вустера. Может быть, другим переводчикам, таким, как Харитонов, Берштейн, это удастся. A я не знаю, как бы говорил по–русски этот человек. Я перевожу его другие романы. A вообще‑то, мой путь к Вудхаузу был очень долог: прочитав его впервые в 1946 году, я потом сорок три года не прикасалась к нему.
— Когда вы переводите, вы переписываете или стараетесь строго придерживаться оригинала?
— Это зависит от автора. Всегда нужно решать, чем можно пожертвовать, а чем нельзя. Есть писатели, переводя которых, нужно быть очень точным, а есть книги, где главное — воздействие. И ради этого воздействия можно делать все. Только бы воздействие твоего перевода было равно воздействию оригинала.
Взяла интервью Зоя Светова.
МИРЫ И ГЛУБИНЫ ЧАРЛЬЗА УИЛЬЯМСА
Он предложил Богу свою жизнь
Оп.: Истина и жизнь, май 2005 г.
15 мая 1945 года внезапно скончался Чарльз Уильямс (год его рождения — 1886–й). В Оксфорде рассказывают, что Льюис бежал на очередную встречу"инклингов"в кабачке"Орёл и ребёнок"и по дороге узнал, что Уильямса увезли в больницу. Там он вскоре и умер.
Инклингами назывались оксфордские учёные, собиравшиеся дважды в неделю, чтобы поспорить о словесности, об истории, о философии и богословии. В отличие от большинства коллег, они верили в Бога. Среди них были католик Толкин, англикане Уильямс и Льюис с братом Уорреном, антропософ Барфилд. За исключением антропософа все были правоверны и считали своей верой то, что Льюис, используя слова протестантского богослова Ричарда Бакстера (1615–1691), назвал"просто христианством".
Кабачок, который в просторечии именовался"Птичка и младенец", существует и сейчас. Уголок над столиком увешан фотографиями инклингов. Слово это перевести трудно, здесь — и"чернила"(tink), и"намёк"(inkling), и подражание англосаксонскому языку. Члены этого довольно текучего сообщества собирались не только в"Птичке", но и в университетских комнатах Льюиса. Они читали друг другу свои романы, сказки, саги, трактаты и много спорили. Такой спор воспроизвёл по отрывкам из писем их нынешний поклонник и последователь Питер Крифт.