Страница 25 из 93
Уильямс присоединился к инклингам позже других. До войны 1939–1945 гг. он жил в Лондоне и работал в издательстве"Оксфорд–пресс". С началом бомбёжек оно переехало в Оксфорд. Сперва Уильямс не имел к университету прямого отношения, потом получил степень магистра honoris causa и стал иногда читать лекции. Одна из них, о Милтоне, чрезвычайно существенна, поскольку разбивает созданный романтиками миф о благородном, свободолюбивом Сатане. Уильямс резонно возвращает привычное, прежнее толкование этого"образа": превозносящийся завистник, который не может вытерпеть, что кто‑то (Кто‑то) выше, чем он.
Студенты полюбили Уильямса; его любили всюду, но не все. Печального и замкнутого Толкина неприятно поражала совершенная его открытость, безотказная общительность. Кроме того, сам себе не признаваясь, Толкин ревновал к нему Льюиса, который сравнивал Уильямса с ангелом. Многие считали, а Элиот писал, что Уильямс похож на святых. Судить об этом можем и мы, читая его книги.
Статей у него — множество, но здесь речь идёт о романах и трактатах. Романов — точно семь; некоторые изданы по–русски. Пока я посоветовала бы прочитать"Войну в небесах"и (с большими оговорками)"Иные миры". К остальным — если не ошибаюсь, изданы ещё два — по–видимому, нужны пространнейшие предисловия.
Пересказывать их нелепо, скажу прямо о главных"идеях"Уильямса. Одна из них сводится к приятию Божьего мира в самых разных его проявлениях. Уильямс с удивительным бесстрашием отвергает путь отказа — не аскезу, а именно отказы от веселья, дружбы, даже какой‑то ангельской влюблённости. Последняя тема, очень дорогая для него, подробно изложена в трактате"Образ Беатриче". Однако в жизни она привела к большим страданиям. Его коллега по издательству, которую он называл"Селия"(на самом деле она была Филлитой, Филис), долго пребывала с ним в нежной и чистейшей дружбе, похожей на отношения супругов, достигших золотой свадьбы; но устала и вышла замуж, от чего Уильямс очень страдал. В книгах его у такой любви — более счастливая судьба.
Другая, ещё больше сокрушающая сердце, по–английски называется coinherence. Слово, почти совсем непереводимое; лучше всего его можно понять, припомнив призыв апостола"носите бремена друг друга". Со свойственной ему простотой Уильямс толкует это прямо — например, герой"Сошествия во ад"берёт на себя, перенимает мистический ужас Полины и советует ей перенять страх её давно казнённого предка. Написано это так, что я, старый переводчик, сидела без толку над чистым листом бумаги и досиделась до уильямсовского чуда: издательство"Северо–запад"исчезло, попросив напоследок прощения за то, что расторгает договор.
История в духе"самой жизни"вводит в самый центр того, о чём мы пытаемся написать. Собственно говоря, это невозможно, и я скажу только, что в Оксфорде живёт стойкое предание: Уильямс предложил Богу свою жизнь за тех, кто страдает от войны, и умер ровно через неделю после установления мира. По другому преданию, ради умирения народов предложил свою жизнь"добрый Папа Ян", Иоанн XXIII, скончавшийся через полгода с небольшим после кубинского кризиса.
Чтобы снизить неизбежный пафос, перейдём к маленьким радостям повседневной жизни, цветочкам у Крестного пути. Читать Уильямса трудно, стихи его очень темны, хотя однажды, после перелёта в Америку, они мне сами открылись (потом закрылись). Участники конференции 2000 года честно признавались примерно в том же. Именно там, на краю Лондона, радости просто расцвели под его эгидой — по дому и саду ходила любимая собака, мы подолгу ели исключительно вкусные вещи, читали по ночам Агату Кристи, а днём — список королев, помогавших с XI века"Фонду св. Екатерины", в чьих владениях нас разместили. Старые дамы, у которых Уильямс снимал в Оксфорде комнату, рассказали, среди прочего, что работал он в маленькой ванной — в комнате не было то ли света, то ли места для стола. Привёз меня из аэропорта дорогой отец Сергий Гаккель; а когда мы вошли, немного опоздав, Стивен Меткалф, первый докладчик, читал райские строки о розовом саде из элиотовских"Квартетов", чтобы показать, что они созданы под влиянием Уильямса.
ЧЕСТЕРТОН И СОБАЧКИ
Недавно я писала в одном предисловии, что в умных, профессиональных интервью и анкетах о лучших писателях ХХ века Честертон не упомянут ни разу. Это так, даже компьютер подтвердил, что знает хоть Драйзера – но не Честертона. Тем не менее только за этот год, который не совсем точно считают последним в столетии, вышел «Человек, который был Четвергом», толстый том в Санкт–Петербурге, с тем же «Четвергом», готовится очень интересный, по–новому составленный пятитомник и вот, собираемся переиздать, немного изменив, другой пятитомник, в Москве.
Когда‑то англичане представили рынок живым существом с собственной волей. Многие соглашались с ними, многие спорили; но кто бы ни был тут прав, никаких побочных причин в данном случае нет. Никто не «лоббирует», я – скорей удивляюсь; словом, кроме рынка, видимо, объяснить это нечем.
На что ему дался Честертон? Мы давно предупреждаем, что детективы бывают и получше, в самых разных смыслах слова, от «мастеровитый» до «крутой». О «неприличном» в этих книгах тоже речи быть не может; в пропасти зла тебя не тащат. Церковная среда тоже предпочитает авторов посолидней. Остается предположить одно: Честертон прав – мы, люди, не так уж любим зло, как нас пытаются убедить.
Творить его – да, творим, и очень туго каемся, поскольку ставим все‑таки на самоутверждение. Но глубже разума таится не только жалкий монстр, который знает одно слово: «Хочу!». Что‑то там есть и другое.
Смотрите, как видит все Честертон: несколько очень гордых людей ставят всех других на край гибели. Несколько странных людей, умирая от страха, мешают им, обычно – в очень детской форме (например, катят сыр и бочонок по всей Англии). Когда уже совсем плохо, что‑то щелкает, мы ясно видим «презренье Божье к власти земной» – и дальше идет обычная, драгоценная жизнь с детьми и животными, едой и пивом, небом на закате.
Неужели мы догадались, пусть не разумом, что именно это случилось с нами? Так посмотришь – нет, не догадались: ни благодарности, ни надежды, ни ощущения чуда, на которых стоит честертоновский мир. Но зачем нам тогда Честертон? Может мы как больные собачки, все‑таки ищем нужную траву?
Сколько бы Честертон не рассуждал, действует он прежде всего не на разум. Он вводит в особый мир, прозрачный, яркий и четкий, как Новый Иерусалим. Люди там делятся на «простых» и «важных», сила совершается в немощи, блаженны – те, кого не назовешь удачливыми, а побеждает побежденный. И заметьте, религиозного новояза, этих камней вместо хлеба, у Честертона нет; он не называет вполне мирские свойства теми словами, которые в прямом своем значении совершенно несовместимы с «этим миром», просто дырки в нем прожигают… Тем самым, он, проповедник и пророк, отвратит всерьез только тех, кому противны «все эти евангельские дикости». Тех же, кому, как Христу, противна фарисейская закваска, он очень обрадует. Кажется, слава Богу, таких людей немало.
ПЕЛАГИЯ И МУМИ–ТРОЛЬ
Оп.: НГ–религии, 28.6.2000, с. 7.
Кажется, в нас со скрипом появляется что‑то детское – доверчивость, простота и благодарность.
Трудно найти журнал или газету, где не пишут про Б. Акунина. Сперва удивлялись и хвалили, потом прибавилась детективная радость – а, вот это кто – и пошли беседы с Георгием Шалвовичем Чхартишвили, совершенно не похожим на героя американской мечты. Теперь тон несколько изменился. Одни обнаружили идеологию, едва ли не охранительного толка, другие подметили что‑то неправославное, да еще с ошибками – скажем, Б. А. не очень хорошо знает церковные службы.
Видит Бог, ни над кем из критиков я не смеюсь, а первое мнение слышала от умной и доброй женщины. Поговорить мне хочется о другом.
Когда Б. А. перешел от Фандорина к Пелагии, только очень ленивый человек не вспомнил об отце Брауне. Почему‑то никто (или почти никто) не вспомнил, что одна из Фандоринских возлюбленных ушла в монастырь. Правда, та – Ангелина, а эта – Полина, но автор мог это сделать и намеренно. Если же захочется по–неофитски к нему придраться, здесь это легче всего, ведь Полины в святцах нет и обычно она именно Пелагия. Однако, как на всякую придирку, нетрудно и ответить: нет, Прасковья, или Павла, или Аполлинария.