Страница 47 из 93
— Но вы католическая монахиня?
— Я доминиканка. С православной точки зрения я не монахиня. По–английски я называюсь не nun, a sister. Это мирское монашество, установленное в XIII веке. Есть один православный священник, очень хороший, провозглашающий меня в церкви за литургией монахиней, но это не совсем верно. Нищенствующие монахи, францисканцы и доминиканцы — не монахи в здешнем понимании. Это особая ветвь. Честертон написал, что установлена она была для того, чтобы маленькие рыбки проникали всюду, а не сидели в огромных монастырях, отгородившись от мира. Так что я доминиканка, миссионерка. Это же скандал — только в XIII веке обнаружили, что все должны быть миссионерами, но никто этого не делает. И установили особые служения. Надо принести обеты. Что это за обеты? Те же, что написаны в Евангелии — послушание и нестяжание, даже не обязательно безбрачие. Есть доминиканцы, живущие в браке. Францисканцы и доминиканцы сейчас делятся на священников и других, но все они — проповедники.
О фарисействе
— Насчет фарисейства. Я не церковный человек, хотя крестился во взрослом возрасте. Я, наверно, не имею никакого права говорить, но меня, что называется,"ломает"показное постсоветское православие. Храм Христа Спасителя, телевизионные попы. Неужели православие всегда будет фарисейским и сервильным, примазывающимся к власти?
— Кого же это не"ломает"? Любому человеку, у которого есть мало–мальское чувство фальши от этого худо становится. Но дело не в православии. Это повсюду. Я работаю с американскими протестантами. С 58–го года, слава Богу, не просыхая, общаюсь с католиками. Православная я семьдесят лет. Нет церкви без двух полюсов — без святых и фарисеев. Всюду есть святые — лично, сама видела — и всюду есть фарисеи. Ничего не сделаешь — религия выделяет такую штуку, которая замечательно описана в Евангелии. Евангелие же постоянно об этом говорит. Там все названо своими именами. И пророки"об этом говорят. Почитайте Исайю. Есть один замечательный доминиканец, приезжавший в Литву с риском для жизни, тайный священник. И вот, когда я выла, переехав в Москву, жаловалась на наших православных,, он сказал:"Так у нас то же. Кто кого видит, тому от тех и тошно". Так что дело в том, что мы больше видим наших православных фарисеев. И, конечно, если священник заграничный, то он более цивилизованный. Это не значит, что русские чем‑то хуже. Просто если долго держать людей в советской газовой камере, то понятно, что с ними будет. Вежливость и воспитанность западных людей на фоне нашего хамства выглядят евангельскими качествами. Но фарисейство — вещь особая. Недаром Иисус — а у него были и другие заботы — постоянно повторял:"Не берите закваску фарисейскую".
Обличение фарисеев у Матфея, глава 23, — как это жизненно! Тогда еще не было конфессии, но все уже стало ясно. Куда ни суньтесь — обязательно будет. И все эти разделения на фундаменталистов и либералов — совершеннейшая ерунда. У них просто разное фарисейство."Ой, какие мы хорошие, мы блюдем Православие!"."Ой, какие мы хорошие, мы блюдем экуменизм!". Самовосхваление. Иной экуменист куда хуже самого отпетого фундаменталиста. Можно во всем видеть дурные стороны. Излишнее законничество католицизма, излишний примитивизм протестантства, излишнее следование традиции в православии… Но лучше видеть лучшее. Я видела удивительных евангельских людей дважды — свою нянюшку в православии и отца Добровольского в католичестве. Их редко можно встретить. Это люди не ожесточенные, не занимающиеся самовосхвалением и осуждением других, уютные, веселые.
— Наталья Леонидовна, есть старый еврейский анекдот, который вы, возможно, знаете. Два хасида хвалятся друг перед другом своими цадиками."Наш цадик такой святой! Выйдет на улицу в дождь, помолится, и впереди у него дождь, позади дождь, справа дождь, слева дождь, а над нашим цадиком — сухо!" — "0й, что ваш цадик! Вот наш выйдет на улицу в субботу, помолится — впереди суббота, позади суббота, справа суббота, слева суббота. А у нашего цадика — четверг!"
— Спасибо, я его раньше не знала. Это совершенно так. По–моему, второй цадик был святее.
Беседовал Никита АЛЕКСЕЕВ
П Я Р В А Л К А
Газета Иностранец #6, 1999 г.
Возьму ли крылья зари
и переселюсь на край моря…
Пс 138, 9
Мемуары — самое ненадежное, что можно написать. Подводит память; меняешься сам; а главное — большая часть айсберга вообще от нас скрыта. Когда я пытаюсь что‑то или кого‑то вспомнить и запечатлеть это на бумаге, сразу встают такие стены и часто кажется, что сквозь них проникли бы только стихи или музыка. Ни того, ни другого я писать не умею. Постараюсь подлезть снизу, сделать подкоп, рассказывая не о тайнах человеческих душ, а о месте и времени, они заметней.
Услышала я про Пярвалку летом того же года, когда впервые приехала в Литву. Только что поженившись, мы с мужем подбирались все ближе к морю, точнее — к заливу, и, куда бы мы не пришли, все говорили, что дальше на Запад лежит самое красивое место, Куршская коса, которое и отделяет залив от моря. Слухи эти были похожи на какой‑нибудь кельтский миф. Кроме всего прочего, места, по которым мы проходили, сами по себе были точно как у Андерсена, даже с аистами и черепицей. Но все доподлинно знали, что там, западнее заката, лежит что‑то совсем невообразимое.
Это оказалось правдой. Приехали мы туда, уже с детьми, через 5 лет, в 1963 году. Наверное, такого пейзажа нет нигде: это Алиса какая‑то. Полоска между морем и заливом, на ней — холмы из белого песка и заросли коротеньких сосен, меньше человека. Когда залезешь на дюну, оказывается, что песок редко усажен крохотными голубоватыми цветочками. Для разнообразия около маленькой, в одну улицу, деревни, есть и обычный лес, очень светлый, с полянками, которые в нужное время сплошь зарастают земляникой. Замечу, что леса в Литве — разные. Несколько лет назад я шла со станции на хутор и мучалась — когда же я тут была? — хотя знала, что иду там впервые. Потом я поняла, что точно такой же лес — немного северней, под Игналиной. А где‑нибудь в Титувенай — совершенно другой, куда темнее, в духе Гауфа.
Каждый литовский лес — лучше некуда, но на косе к ним прибавляется какая‑то незаконность, их там мало, все эти пинии да цветочки. Трудно передать, что такое сплошные квадраты сосенок, прорезанные белыми песчаными тропками, очень прямыми. Это своего рода Петербург, искусственное устройство.
Приехали мы туда летом 63–го. Год был хороший, последний в оттепели. Солнце Иоанна XXIII еще стояло над миром, доживал свое Кеннеди, провалился кубинский кризис. Начинались десятилетия, вымоленные для мира многими людьми, Иоанном, Мертоном, как в последнем стихе пророка Ионы. Мы еще не знали, что платить за это придется новым страхом, разлуками, удушьем 70–х. А если бы и знали, согласились бы, о чем говорить! Дети и звери, ничего не попишешь.
Незадолго до отъезда домой, в одну из московских побывок, я познакомилась у Григория Соломоновича Померанца с молодой женщиной, похожей не то на эскимоску, не то на голландку (какой‑то северной уютностью). Г. С. уже говорил мне об этой семье — Глазовы, Юра и Марина. Был там и маленький сын Гриша.
Сразу выношу за скобки слова «… мне очень понравились». Повторять их пришлось бы очень часто, и они слабы. Тогда, в те годы, сваривались связи, которые можно сравнить только с близким родством. Мы и спорили потом (не «ссорились»), и друг другу иногда не нравились, но значения это не имеет и не имело.
Летом того же года Глазовы приехали в Литву, но все мы прожили там, в Пярвалке, довольно мало, никак не все лето. Следующий год и мы, и они пропустили (у нас папа ездил в Польшу, у них — не знаю что), и постоянная пярвалкская жизнь началась в 1965, когда время явственно изменилось.
Самое лето было просто дивным. Мы везли, кроме детей, юную Наташу Бруни. Приехал Кястас Янулайтис с будущей женой. Была Нина Каретникова; были недавно поженившиеся Галя Корнилова и Сережа Ларин с Галиной дочкой Катей. Дети располагались так: Наташа (15), Катя (8), Томас (мой сын, 6), Мария (моя дочь, 4) и Гриша Глазов (2 с половиной). Несмотря на такие зазоры, они очень дружили; на следующий год, кстати, зазоры в какой‑то мере заполнила Юрина дочь от первого брака (13) и еще одна Катя (не помню), а цепочка удлинилась — 23 августа 66–го родился младший Глазов, Яша.
Продолжая подкоп, опишу что‑то вроде «картин».