Страница 32 из 77
Наших людей надо учить и жалеть так же, как учили и жалели свою полудикую паству Макарий Алтайский, Николай Японский, тот же Герман и подобные им миссионеры. Мы не живем в юртах и не ездим в собачьих упряжках. Но по части дикости мы можем соперничать с любым народом как прошлого, так и нынешнего времени. Зато смотрим мы на себя не простым оком, а сквозь цветное стекло причастности к традиции, к которой, по сути, принадлежит до ужаса мало людей.
На ином приходе священнику, зарождая впервые молитвенную жизнь или исправляя порушенное, в самый раз повести себя по примеру алтайского миссионера Макария. Тот учил людей молиться, читая вместе и вслух Трисвятое, Отче наш и Богородицу. Вот так соберутся, почитают простые и самые важные молитвы, потом он им что-то из слова Божия расскажет. Потом опять вслух помолятся вместе простыми словами и разойдутся до следующей подобной встречи. На изучение и уразумение главных молитв у него уходили месяцы. Потом к ним добавлялся Покаянный псалом или Символ веры. Так шли годы. До чтения и пения канонов они доходили медленно. А мы что, далеко убежали от тех смиренных алтайцев? Никуда мы не убежали. Но нашему бедному человеку, которому никто не объяснял смысл молитвы Отче наш, с которым никто вслух не разучивал Трисвятое, задают вопрос: «Каноны читал?», «Три дня постился?» - и, видя его потупленный взор, продолжают: «Причастишься в другой раз».
Дело церковного учительства тяжко, как латы средневекового рыцаря. Тяжесть эта заключается в том, что учительство предполагает любовь. Нет любви - пиши «пропало». А ее как раз с дипломом не выдают.
Когда никого не любящий человек начинает учить, то становится страшно. Или - тоскливо и неуютно. Святой может и подзатыльник дать, а все равно на душе светло. Иной праведник по-простому такое скажет, что ни одна цензура в печать не пропустит, а греха нет, и правда засияла. Но если правильные слова говорит и высокие требования предъявляет человек, который никого не любит, то киснет молоко в крынке и дохнут мухи на подоконнике. А о том, чтобы разрасталась и укреплялась приходская жизнь, и говорить не приходится.
Люди все очень разные: образованные, простые, перекрученные внутри, выжженные, уставшие, обозленные, красивые, постаревшие, богатые, толстые, лысые, в странных шляпках. Всего не перечислишь. Со всеми нужно говорить по-своему, особенно. Для этого никакого образования не хватит, а вот любовь нужна. «Любовь сыщет слова», - говорил Тихон Задонский.
Любовь же и научит различать времена. Разумею под временами то, о чем говорит Екклесиаст: время говорить и время молчать; время обнимать и время уклоняться от объятий.
Нужно научить людей тому, чего они не знают, и по временам предъявлять к ним требования строгие, словно по законам военного времени. Но иногда нужно забыть все строгости и правила и оказать милость пришедшему человеку. Сделать то, о чем так часто говорил митрополит Антоний Сурожский: «Оставить Бога ради Бога». Это значит пренебречь формальной правдой, авторитетной буквой закона ради живой иконы - человека, который вот здесь и сейчас требует внимания, сострадания, понимания.
И жизнь продолжается, и ошибки наши те же, и не стареет Евангелие, и все ответы - в нем.
1058 Пыль на соломенных погонах
Мировая война потому и названа мировой, что прямо или косвенно охватывает все континенты, стремится охватить оба полушария без остатка. Наш евразийский ум неплохо ориентируется в событиях, произошедших на европейском театре военных действий. То, что происходило в Африке, нам интересно в меньшей степени, а то, что случалось, скажем, в Океании или Меланезии, совсем не врезается в память, поскольку прямо нас не касается.
Между тем, в этих регионах Тихого океана происходили события чрезвычайно важные — если и не с точки зрения победы над Рейхом и его союзниками, то с точки зрения культурной и цивилизационной. Меланезия. Не шибко увлекаясь географией, я бы вряд ли заинтересовался этим районом Тихого океана, хотя время от времени приходилось слышать об островных государствах, составляющих его — Фиджи, Новой Гвинее, Соломоновых островах. Эти родинки на теле океана, населённые преимущественно чернокожим населением (отсюда общее название региона: на греческом реЛа^ ѵпсто^ означает Чёрные острова), стали во времена Второй Мировой базами американских ВМС. Там размещалась техника и живая сила, туда было доставлено по морю и сброшено с воздуха огромное количество грузов. Тогда-то местные жители впервые увидели бутилированную воду, консервы, военную форму и прочие культурные атрибуты белого мира, о которых дотоле не подозревали. Новейший Робинзон, конечно, делился с новейшим Пятницей солдатским пайком, и вскоре туземцы открыли для себя не только вид новых предметов, но и их вкус.
Потом война закончилась. Улетели с островов «большие птицы», унося во чреве белых людей. Уплыли корабли, гружённые техникой, дав последний гудок и оставив в воздухе запах дыма.
Туземцы остались. Они помнили вкус шоколада и галет, кое-кто из них был одет в подаренный китель, кто-то пристрастился к курению «Lucky Strike», но не это главное. Главное — то, что они как один были уверены: белые люди — посланники богов или почивших предков. Подарки белых — это подарки духов. Белые владеют благами не по справедливости. По справедливости блага должны принадлежать островитянам. Появление белых с подарками можно повторить. Это появление следует вызвать при помощи культовых действий.
Вот нехитрый перечень идей, давших начало весьма оригинальному культу под названием «карго». Слово это переводится как «груз». Что же стали делать «несчастные люди-дикари»? Они стали вызывать транспортные суда и самолёты, копируя действия обслуживающего персонала причалов и взлётных полос. Кто из нас не видел, как некий человек машет флажками самолёту, выруливающему на взлётную полосу? Вот эти-то действия и сочли за действия ритуальные, за некие обряды и таинства, жители Меланезии.
Дальше всё было смешно и грустно одновременно. Аборигены стали делать из дерева, соломы и камыша максимально точные копии винтовок, раций, сигнальных флажков. С бутафорными винтовками на плечах они ходили строем, имитируя смены караулов. В деревянные рации они отдавали команды. Из камыша строили подобие диспетчерских пунктов, где с умным видом глядели в самодельные карты и строили планы доставки грузов от духов на землю. Кое-где этот бред закончился быстро. Там, по всей видимости, люди были не то что б умней, но прагматичней.
Однако есть острова, где до сих пор с фанатичным упорством совершаются «разводы» и «вечерние поверки», где на построенных площадках ожидают вертолётов чернокожие люди с деревянными рациями в руках.
Вывод из этого явления очень прост. Перед нами люди, не имеющие малейшего понятия о подлинной сути происходящего и пытающиеся копировать чужую успешную деятельность одним лишь механическим повторением внешних приёмов.
Смешно, нечего сказать. Однако — «над кем смеётесь? Над собою смеётесь». Повторять внешние приёмы, не проникая в суть дела, — это врождённый недуг всего человечества.
Когда талантливейший Лев Толстой начал «двигаться умом» в гордых поисках истины, он стал одеваться в лапти и в рогожи и шёл с мужиками на богомолье. Бил поклоны, как они, дул на пальцы, прежде чем перекреститься. Правда, при случае не отказывал себе в удовольствии сказать интеллигентному собеседнику: «Я — барин». Ну чем не культ карго? Оделся в мужика, чтобы мужицкую веру найти и тем сердце успокоить. Но с переменой одежды внутреннее содержание не меняется. Машет флажками папуас, а духи ящики с «пепси» не присылают.
Так мальчик Волька в известной советской экранизации «Хоттабыча» просит старика сделать телефон. Джинн телефон делает, только его поделка — лишь болванка, внешне похожая на таксофон, но соответствующего внутреннего устройства не имеющая и к сети не подключённая, и оттого — бесполезная. Вот тебе и культ карго. От него даже волшебник не застрахован, если волшебник в технике «ни бум-бум».
Вся наша игра в демократию — это культ карго. Мы верим в магию демократических процедур, не давая себе труда заглянуть за кулисы демократического театра. Мы верим в то, что избирательные процедуры сами собой обеспечивают изменение — не власти, нет, — жизни! — к лучшему. Хотя уже один лишь голый слух нам мог бы указать на тождество праха, «иже в урне погребальной», — и бюллетеня, «иже в урне избирательной».