Страница 42 из 80
«А один отставной военный, смертельно больной, говорил: «Что ты мне скажешь, сопляк? Чему ты меня научишь?». Я отвечаю, что не собираюсь его ничему учить. Мое время, говорю, ваше время. Я буду слушать. А впрочем, представьте, что в моем лице вы всем соплякам можете сказать то, что считаете самым важным. Я ведь священник. Я всем перескажу. И он задумался, помолчал, а потом говорит: Я был молодой и смелый сукин сын. У меня было много женщин, силы в руках и море было мне по колено. Я думал, что вечно буду таким вот самым отважным сукиным сыном. А теперь я чувствую, что скоро умру, и мне очень стыдно. Мне стыдно, понимаешь? Нужно было жить иначе. Так вот ты скажи всем сукиным сынам, что жизнь проходит быстро и что они не самые умные и не самые сильные на свете. А еще, говорит, заметь, что ты из России, а я - американский офицер. Мы пятьдесят лет друг в друга ракетами целились и называли друг друга врагами. А теперь я - офицер армии США - умираю, а ты - русский православный капелан - слушаешь меня и хочешь мне помочь. И он плакал при этом. И сам плакал, представляете?»
Представляю. Все хорошо представляю, дорогой брат и сослужитель. И старых мексиканцев с «мускулистыми» лицами от глубоких морщин представляю, и их безутешно плачущих внуков, и простоватых американцев старой исчезающей породы, и нынешних мутантов, к которым не достучишься иначе, как через тяжелую болезнь. Я все представляю, дорогой патер, отец, капелан-ортодокс и батюшка с русской душой, латвийской фамилией и ирландским произношением.
А паучок уполз куда-то, скрылся. Или спрятался и теперь подслушивал, наслаждась незаметностью. Это здорово, ты слышишь? - что священники беседуют о важном и серьезном. Можешь подслушивать. Паучо-о-о—к! На холодящей душу высоте, в здании, ночью похожем на монстра, у окна, откуда видно чуть ли не противоположный берег Мичигана, один поп рассказывает, а другой слушает о смерти и жизни, о покаянии и вере, о жизни в чужой стране и о вкусе неродного хлеба. И ведь не о церковных сплетнях, не о причудах непосредственных начальников, не о вредности домочадцев и нехватке денег, не о прочей пыли, сколь бесконечной, столь и удушающей. Это ведь ужасно, правда паучок, ты слышишь меня? Это ведь ужасно, когда ты случайно подслушиваешь разговор двух мужчин в полном расцвете сил. И ты, слыша набор банальностей, высовываешься из укрытия, надеясь, судя по разговору, увидеть перед собой двух плейбоев, или двух уставших пенсионеров, или двух мелких бизнесменов, или двух жлобов, или двух кого угодно, а вместо этого видишь двух уважаемых людей, которых называют «отцами» те, кого они не рожали. Ты вот -насекомое, и мы обмельчали. Если бы ты разговаривал, то речи твои были бы только о вкусных мухах и красивых паучихах. А мы - священники. Нам надо иначе. Не так, как все, не так, как обычно. Нам надо так, как вот сегодня, на 76-м этаже, куда все мы забрались странно.
Ты - потихоньку и без страха, а мы - на бесшумном лифте, в котором под ложечкой сосет и уши закладывает.
1859 Выгодно ли быть православным?
Узнал вовремя, но вовремя не прореагировал. Приходится догонять на перекладных. Вот прошла акция с английской провокационной аббревиатурой в названии. «Факи», «шиты», «уппсы», «пусси» обосновались в «великом и могучем» нешуточно. Это не радует, но что делать? Настал, как видно, час уже и «православных факов», и лодка эта рискует поплыть точно так, как ее назвали. С названиями — поосторожней!
Я, повторяю, опоздал, as usual, и говорить буду не об акции, но о явлении. Оно ведь явилось, и что-то толкнуло его на свет, что-то за ним мировоззренчески маячит. Об этом «что-то» стоит поразмыслить.
«Православный Корпус веры», читаем, есть «площадка для строительства православного мировоззрения поколения, позволяющая ставить и решать задачи, соответствующие масштабу русской истории и личности русского человека».
Сказано сильно и актуально. Не промахнуться бы с масштабом русской истории и русской личности. Не выдать бы кота за зайца. Итак, «православным быть выгодно». Далее — объяснения — почему.
Я не люблю навязчивой рекламы, не люблю коммивояжеров с утюгами, гвоздодерами и сковородками. Не люблю докучных объяснений скороговоркой (пока не закрыли дверь или не бросили трубку) о выгодах предлагаемого товара. И я не одинок в своей нелюбви. Поэтому реклама Православия как товара и прихода к Православию как беспроигрышной сделки меня не тешит. Не тешит, но обижает и настораживает.
Не вижу здесь ничего о Христе, как будто не Он — Глава Церкви Златая. Словно и нет Его, а есть одно какое-то Православие, странным образом существующее без упоминания о Господе. Это — старая болезнь. Есть ведь и те, кто говорит, что они атеисты, но православные. А далее куча преференций:
- Ты реже ошибаешься.
- Ты точно знаешь, что есть добро и зло.
- Ты точно знаешь источник добра и зла.
- Ты точно знаешь, что такое счастье и у тебя не бывает несчастий.
- Ты никогда не бываешь одинок.
- Тебе никогда не бывает скучно.
- Тебе всегда есть к кому обратиться за помощью.
- С тобой легко, а поэтому к тебе идут люди, поскольку всегда идут к тем, с кем легко.
- Когда ты любишь, то источник любви для тебя сам Бог, а не образы классических писателей или
персонажи из кино. А это значит, твоя любовь не погаснет.
- Ты будешь пользоваться огромным запасом культуры и знаний, а значит, ты будешь лучше других.
- ТЫ НЕ УМРЁШЬ.
«Ты реже ошибаешься»
Реже я ошибаюсь или нет, вопрос важный для игроков казино или участников государственной лотереи. Саперы, те вообще ошибаются только раз в жизни. Одного раза вообще достаточно. Как для Иуды. Да и просто, хватит раз только ошибиться в выборе спутницы (спутника) жизни, чтобы все дальнейшее изрядно испортилось.
Кто дал православному человеку гарантию, что он безошибочен в суждениях? Или был какой-то новый Ватиканский собор, наделивший всех нас способностью к непогрешительным выводам и решениям? Мы идем на ощупь, и «светильник ногам моим — закон Твой».
Апостолы ошибались. До воскресения Христа ошибались многажды, мучились жаждой первенства и завистью. Не были они избавлены целиком от немощи и после, когда проповедовали и за Христа умирали. Нам нужна не атмосфера самоуверенного благодушия, а атмосфера мысленного труда и соборного творчества. Иначе мы только новых идолов наплодим.
«Ты точно знаешь, что есть добро и зло»
Так-то оно так, но в Символе веры не прописаны миллионы нравственных коллизий, из которых состоит жизнь. Лучом веры осветить тьму жизни — это еще та задача! Уместна ли смертная казнь? Подавать ли милостыню пьянице? Терпеть ли женщине мужа-наркомана? Брать ли в руки оружие, если «да», то когда? Оказывать ли послушание бессовестным начальникам или уместно гражданское противление? Законен ли второй брак?
Таких вопросов бездна, и ответы на них не даны в уже отпечатанных «справочниках по эксплуатации», а обретаются в процессе того же соборного творчества и мысленного труда, о которых говорилось выше. Само духовенство совершенно различно мыслит и проповедует об одних и тех же проблемах. Епископы в разных епархиях мыслят об одних и тех же проблемах различно. И у нас пока нет даже культуры дискуссий на серьезные темы.
Зовите людей думать, зовите их читать и обсуждать прочитанное, зовите их каяться в грехах и молиться Богу. Оттуда ждите ответов, но не говорите, что все уже и так известно, стоит только вступить в некий клуб или партию.
«Ты точно знаешь, что такое счастье, и у тебя не бывает несчастий»
Это уж совсем похоже на рекламы таблеток. А болезни? А неудачи? А опыт грядущей или пришедшей старости? А проигрыши, без которых нет роста, но которые обидны и больны? Да и что вообще называть счастьем, если это слово не особо жалует Священное Писание? Нечто эфемерное, ускользающее, как китайский рисунок водой по асфальту. Нечто временное, щемящепрекрасное, но ускользающее, как намек, как опадающий цвет вишни. Стоит ли говорить об этом в призывных тонах смертным и подсудимым людям?
«Ты никогда не бываешь одинок»
Бываю. Более того — расту в одиночестве. Всю жизнь на людях, как рыбка в аквариуме, это — Дом-2. Нужна молитва в одиночестве. Нужна прогулка с размышлением, нужно приготовление к будущему умиранию, которое у всех — одинокое. Чтение требует одиночества. Соборность — это ведь не клейкая масса коллективизма, не принудительный колхоз. Это единение раскрывшихся личностей. Личность же растет в одиночестве и, созрев, становится способной к плодотворному общению.