Страница 38 из 78
— Красота — категория объективная или субъективная?
— Субъективная. Вернее, каждая эпоха имеет свои представления о красоте. Во времена Марлен Дитрих и Любови Орловой ценились женщины плотные, сбитые, пышущие здоровьем. Тогда трудно было поверить, что лет через пятьдесят в моду войдет образ «глисты в обмороке» — эдакой костлявой соплячки с бесцветными глазами, широко шагающей от бедра, смотрящей вперед немигающим взглядом.
Мы бы не поняли красоты египтянки Нефертити с ее бритой налысо головой и оттянутыми мочками ушей. До сегодняшнего дня многие народы, к примеру, Африки имеют свои критерии красоты, выпадающие из наших понятий об эстетике. Так что здесь есть поле для маневра, и нет однажды навсегда данных критериев.
— Но Вы, батюшка, говорите скорее об осмыслении красоты в конкретной культуре, а ведь существует просто самодостаточная, всем очевидная природная красота?
— Можно смело сказать, что как совершенное творение Бога человек даже после грехопадения почти божественно красив. Это прозрели греки, и потому их искусство сохранило актуальность до сегодняшнего дня. На красоту человека мы смотрим не так, как смотрим на красоту природы, ибо кроме природы, человек всегда еще и носитель конкретной культуры. Его одежда, украшения, орудия труда, даже выражение лица всегда говорят о климате, в котором он живет, о народе, среди которого он родился, и еще о бесконечной массе вещей. То есть человек всегда «задрапирован». Греки же раздели его, лишили всех наслоений и оберток и попытались дать его в идеальном виде, то есть не эллина, не иудея, не перса, не раба, не свободного, а просто человека. Таковы Дискобол и Копьеносец. Эти люди пропорциональны, слажены, красивы. Такое изображение человека есть неосознанное и косвенное прославление Творца как Великого Художника. Вспомни, что Ты как глину обделывал меня. Не Ты ли вылил меня, как молоко, и как творог, сгустил меня, кожею и плотью одел меня, костями и жилами скрепил меня, жизнь и милость даровал мне, и попечение Твое хранило дух мой? (Иов 10, 10-12).
Красота в таком понимании предстает перед нашим взором как подарок Божий, как отображение Божественной красоты. И нужно всю жизнь учиться смотреть на красивого человека как на искусное изделие Великого Бога.
Рассказывают об одном епископе. Его звали Нонн Илиопольский. Увидев ослепительно красивую блудницу, идущую в сопровождении толпы нарядных юношей, Нонн умилился и заплакал. Он подумал: «Эта женщина так наряжает и умащает себя ради смертных любовников. Я же не стремлюсь украсить свою душу для Бессмертного Жениха». Там, где другие распалялись и уязвлялись похотью, святой человек думал о совершенно других предметах. Он спасался, глядя на то, что другим было поводом к погибели.
— Есть качество, называемое обаянием. Каждый из нас встречал людей, которые обладают какой-то «изюминкой», привлекают окружающих, в том числе и лиц противоположного пола. Не могли бы Вы разъяснить понятие «обаяние»?
— Смысл слова «обаяние» близок к слову «волшебство», или даже «колдовство». То есть обаяние
— это совершенно иррациональное, не поддающееся логическому разбору влияние одного человека на другого. Хотя оно действует через взгляд, голос, прикосновения, т.е. посредством тела, все же похоже на то, что обаяние — это действие души на душу, явление таинственное. Все мы встречали таких людей, некоторые, может быть, в таких людей даже влюблялись помимо доводов логики, эстетики и здравого смысла. То есть это еще одно утешение для тех, кто, глядя в зеркало, чаще скорбит, чем радуется.
— Как Вы считаете, допустимы ли пластические операции?
— Если человек уродлив от рождения или изуродован в результате несчастного случая, то облегчить ему жизнь в обществе при помощи современной медицины, иными словами, исправить и улучшить его внешность — дело благое и похвальное.
Пластическая хирургия становится мерзостью, когда обслуживает интересы богатых и самовлюбленных сластолюбцев, не желающих стареть. Эти люди, желая вечно жить и вечно наслаждаться, не имея при этом веры в будущую жизнь, стремятся создать для себя на земле рукотворный рай. Это, на мой взгляд, достойно порицания.
— Отец Андрей, в этот раз мы с Вами говорили в основном о красоте в ее внешних, даже житейских проявлениях. И почти не коснулись красоты как философской категории, как отдельной темы в литературных произведениях...
— Классики нашей литературы, Гоголь и Достоевский, много размышляли над феноменом красоты и многие мысли оставили нам в наследие. Так, для Гоголя красота была двусмысленна и пугающа. Он как бы боялся, что за маской ослепительной красоты прячется другое лицо, может быть даже лицо хохочущего демона. В «Невском проспекте» Николай Васильевич описывает жуткий контраст между божественной красотой незнакомки и глубиной ее падения. Герой не может понять, как такой бриллиант может жить в вертепе разврата и при этом даже не мучиться совестью (героиня пуста и беззаботна). Много на эту тему писал и Достоевский. Для него красивое лицо было знаком тайны или даже призвания человека к чему-то высшему. В общем, тема эта не раз поднималась на страницах великих произведений, что еще раз подтверждает: тема красоты — тема животрепещущая. Думаю, и мы будем возвращаться к ней неоднократно.
Беседовала Екатерина Ткачева
290 Хлеб Небесный
Человек — не животное и не Ангел. Он — живая связь того и другого. Эта двойственность человеческой природы требует двух родов пищи. Как Ангел, человек требует благодати, и как взятый от земли, нуждается в земной еде. Философы древности сказали: «человек есть то, что он ест». Это справедливо в отношении обоих видов пищи. Питаясь хлебом, овощами, молоком, мы причащаемся плоти мира и подтверждаем свою существенную связь с землей, из которой мы взяты. Это мертвая пища для смертного естества. А для подтверждения нашей связи с духовным миром нам нужен иной Хлеб, Живая Пища для жизни бессмертной.
Однажды Христос долго беседовал с народом о Небесной Пище. Он напоминал евреям о манне, которую в пустыне ели их отцы. Он говорил о том, что даст им есть Свою плоть и кровь, и эта пища, в свою очередь, даст людям жизнь вечную (см. Ин. 6, 31-58). Люди не вмещали тогда смысла услышанных слов, и только на Тайной Вечере впервые в истории человечества совершилось то, о чем говорилось ранее. Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов. (Мф. 26, 26-28).
Апостолы ели и пили из рук Христа и стали первыми людьми во вселенной, вкусившими Тела и Крови Божиего Агнца, идущего на смерть за грехи мира. Среди пасхальной трапезы Христос также добавил: Творите сие в Мое воспоминание. Эти слова касаются бытия Церкви во все времена до скончания века.
После пасхальной вечери была Голгофа, и плоть Христа была истерзана и избита, а кровь неоднократно пролита при бичевании, при одевании тернового венца, наконец, при распятии и пробитии ребер копьем. Чтобы зерно стало мукой, а потом хлебом, его нужно стереть в муку между жерновами. Христос взошел на Крест, ввергнув Свое тело в жернова ужасных страданий. Чтобы виноград стал вином, его нужно истоптать в точиле. Христос унизился и был истоптан в точиле мук, чтобы излитой кровью очистить мир. Так из голгофской му'ки родились Хлеб и Вино причастия. Именно их, а не что другое, мы и принимаем, приступая к Чаше «со страхом Божиим и верою».
Когда апостолы разошлись по миру с проповедью Евангелия, они не только проповедовали, крестили и совершали знамения, но и непременно совершали «преломление хлеба». Так на библейском языке называется литургия. Человеку мало слышать о Христе, веровать в Него, молиться Ему и славить Его. Человеку нужно существенно с Христом соединиться, и нет другого способа теснейшего единения со Спасителем, как принятие Святого Причастия. Таинство Тела и Крови Христа современно апостольской проповеди и от нее неотделимо. Апостол Павел в Послании к коринфянам подробно говорит о евхаристическом собрании как о неотъемлемой и важнейшей части христианской жизни (см. 1 Кор. 11, 17-30).