Страница 37 из 62
Теперь дам место пространной цитате. Она принадлежит Дмитрию Бобышеву - известному поэту из числа «ахматовских птенцов». Речь пойдет об одном столкновении поэта с небезызвестным Юзом Алешковским, столкновении, имевшем место где-то на конференции в Лос-Анджелесе, и произошедшем по поводу ненормативной лексики в русской эмигрантской литературе. Слово участнику перепалки:
«Разумеется, мат — явление сугубо отечественное, но процветал он прежде лишь в быту. В эмиграции нередко могли оскоромить свои тексты Аксенов или Довлатов, в ту же сторону срывались порой и другие вольные литераторы, но Юз Алешковский сделал сквернословие основным стилистическим приемом, а сам он стал некоей “антизвездой” абсценного карнавала и, конечно, ближайшим предтечей карнавала российского. Помню, как в кулуарах того же лос-анджелесского форума я наконец решил высказать Алешковскому, да и другим литераторам, там присутствовавшим, свое мнение об этом речевом явлении вообще — и в быту, и в литературе. Я сказал, что в каждом бранном слове слышу и буквальный, и символический его смысл и потому совершенно не приемлю словесную похабщину»
Прошу вас обратить внимание, что отношение Бобышева к слову молитвенное, мистическое. Названный предмет оживает и является в слове. «Имя вещи есть сама вещь», - сказал бы А.Ф_Посев. Следовательно, скверное слово, это не «пар из уст», а практическая магия и поедание-изрыгание словесных нечистот. Как же отреагировал Алешковский?
«Глядя в глаза и явно провоцируя, он обложил меня отчетливым матом. На провокацию я не поддался, а лишь сказал, что разделяю взгляд о. Сергия Булгакова, который предполагал, что вот именно это самое расхожее глумление над образом матери и, следовательно, образом Богородицы, а следовательно, и всей земли нашей, в каком-то тайном, магическом смысле оказалось причиной российских катастроф и злодеяний»
Это место прошу отметить или даже законспектировать. Наш недисциплинированный в мыслях и слове народ, достоин того, чтобы быть названным «народом черноротых», если взять во внимание тонны словесных помоев, изливающихся ежесекундно из русских ртов. Эти помои льются всюду, и святынь не щадят. Словесные гадости мы и за грех не считаем. О! Какое это заблуждение!
Итак, внимание! Здесь один из корней, той разветвленной системы нераскаянности и бытового безбожия, которые сокрушили Русь и издеваются над нею доселе. Речевой этикет редко проявляет нас, как Святую Русь, но чаще, как преддверие ада.
Бобышев молодчина. Он правильно мыслит и правильно действует. А что же визави?
«На это Алешковский покрыл матом и христианскую святыню, и нашу с ним общую родину. Я, видя, что он полностью саморазоблачился перед братьями-писателями, а в их числе и перед Довлатовым, плеваться посчитал неприличным, повернулся и ушел. Я был уверен, что уж кто-нибудь из присутствующих такую красноречивую сцену обязательно опишет, и в этом не ошибся. Ошибся лишь в том, что недооценил изощренного писательского умения лжесвидетельствовать. Тот диалог все-таки описал Довлатов (и поздней эпизод был опубликован), только я в нем присутствую под своим именем, а мой оппонент выступает как “писатель Н.Н. с присущей ему красочной манерой”. Таким образом, свидетель скрыл имя обидчика, а оскорбленного меня выставил красоваться среди опозоренных святынь. Пользуюсь случаем, чтобы восстановить тот эпизод в его полноте»
Все, ради чего я завел этот разговор, сводится к паре тезисов. А именно:
1) Качество жизни человека, как существа умного, прямо зависит от культуры его мышления.
2) Культура мышления человека выражается в культуре или бескультурье его слова.
3) «Черноротые» люди не могут быть счастливы, поскольку их словесная жизнь обличает их одержимость.
4) Разница между «черноротым люмпеном» и «черноротым интеллектуалом» отсутствует напрочь. При этом «интеллектуал» хуже люмпена, и если у разболтанного народа появились писатели-сквернословы, то ждите беды.
Употреблять слово «свобода» в его Евангельском контексте мы все еще не научились. Зато бесовские смыслы этого слова, несущие осквернение и разрушение, падшему человеку гораздо ближе. Но область действия слова есть область христианской ответственности, поскольку христиане - служители Бога-Слова воплощенного, и словом «свобода» должны пользоваться не для оправдания греха, а для приведения жизни в соответствие с Божиим замыслом.
1691 Трагедия в духе Гамлета
Что спит на дне?
Василий Ливанов, тот, что смело может сказать Карлсону, живущему на крыше, и Гене-крокодилу: «Я — голос ваш», — написал ряд замечательных книг. Вообще, сей «лучший в мире Шерлок Холмс», выросший в актёрской среде и сформировавшийся в насыщенной творческой атмосфере, достоин отдельного и уважительного разговора. Но сейчас поговорим не столько о нём, сколько об одном фрагменте из его книги «Невыдуманный Борис Пастернак».
Борис Леонидович был частым гостем в доме Ливановых, равно как и Качалов, и Пётр Кончаловский (художник и дед режиссёра), и многие другие. Упомянутая книга о Пастернаке оформлена рисунками средневековых типажей в духе Гамлета.
Рыцари, пажи, мимы. Латы, перья, кружева. Тяжёлый камень, стрельчатые окна. Средневековье завораживает.
Отец Василия — Борис — мечтал о постановке «Гамлета» во МХАТе и своём участии в ней. А Пастернак, как известно, переводил Шекспира (замечательно переводил) и устами Гамлета проговаривал душевную боль.
Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далёком отголоске,
Что случится на моём веку.
(«Гамлет»)
.Одним словом, дух трагедии Шекспира витал в доме Ливановых, мучая старших, а младших воспитывая.
Дух этой трагедии вообще витает над миром искусства, на зависть другим трагедиям. Юрий Деточкин ворует у воров автомобили и играет на сцене Гамлета (фильм «Берегись автомобиля»). С постановки «Гамлета» начинается бергмановский фильм «Фанни и Александр», где вслед за постановкой приходит смерть отца, появляется отчим и начинаются кошмары. А что такое «Король Лев», как не мультипликационный мюзикл по мотивам шекспировского сюжета? Дело не только в необъяснимой притягательности трагедии, но ещё и в том, что она дважды театральна.
У Шекспира, конечно, театрально всё: и «Король Лир», и «Отелло», и «Ромео и Джульетта», и всё остальное, так как всё для сцены написано. Особенность «Принца Датского» в том, что внутренние узлы развязываются посредством театра — в театре. В Эльсинор, где преступно воцарился Клавдий, приезжает бродячая труппа актёров и ставит пьесу, в которой (по просьбе Гамлета) будет воспроизведена сцена убийства короля ради захвата власти. Клавдий, узурпатор трона, видя эту сцену, понимает, что его племянник не безумен, что Гамлету ясно всё.
С этой точки трагедия движется к развязке, наполненной смертями. Сердцевиной театральной постановки является, таким образом, внутренняя театральная постановка. Средствами искусства проясняется конфликт внутри произведения искусства.
Очевидно, такая «пьеса в квадрате» не может пройти мимо людей театра, и у этой «двойной» пьесы есть двойная же сила проникновения в сознание. То же самое в «Берегись автомобиля»: Смоктуновский играет Деточкина, который, в свою очередь, играет Гамлета. Удвоенная смесь жизни и театра, когда «не читки требую с актёра, а полной гибели всерьёз», слышится и в стихах Пастернака:
Я люблю Твой замысел упрямый И играть согласен эту роль.
Но сейчас идёт другая драма,
И на этот раз меня уволь.
«Гамлет» начинается со встречи двух миров. «Тот» мир в лице призрака убитого отца приходит в «этот» мир — к сыну — с требованием мести. Как пролог на Небесах открывает (по кальке с книги Иова) «Фауста», так и явление из иной реальности открывает «Гамлета». Это не плоский сюжет, где всё на земле и для земли. Он многомерен.
Ещё раз расставим фигуры на доске. Есть мир, в котором нечто происходит. Он населён живыми существами: принцем-меланхоликом, его дядей-убийцей, его матерью-прелюбодейкой и прочими. В этот мир вторгается весть из иного мира — загробного. Завязывается трагический узел, который нельзя развязать, а можно только разрубить. И этот узел будет обречён на разрубание посредством ещё одного мира — мира театральной пьесы, показанной участникам трагедии. А все эти три (!) мира, взятые вместе, — земной, загробный и мир искусства — составляют один магический мир шекспировской пьесы! Каково?