Страница 4 из 66
Свет Божественный действительно озарял тесную пещеру. Это видел однажды один из учеников Иова. Это был тот же огонь, одетым в который стоял при служении литургии Сергий Радонежский. Это был тот же свет, которым сияло лицо Серафима при беседе с Мотовиловым. Это был свет Фаворский, свет благодати, подаренной обновлённому человечеству.
Интересно, что фамилия Иова была Зализо, т. е. «Железо». Своей твёрдостью и постоянством в добре преподобный свою фамилию оправдал. Даже, думаю, если бы и вправду было у Иова железо вместо плоти и костей, то истёрлось бы и искрошилось железо раньше 100 летнего возраста. Человек слаб, но его гибкая слабость может быть долговечнее твёрдости мёртвого вещества.
От долгого стояния на молитве, от беспрестанных и многолетних трудов у преподобного болели ноги. Вначале отекали, затем покрывались ранами. Со временем раны начинали гноиться и кровоточить. И вот теперь это тело, которое когда то отставало от костей, которое прежде смерти было умерщвлено трудами, лежит рядом с местом своих подвигов и благоухает.
Его нетленную руку можно поцеловать. Она тепла, и если тебе будет страшно, то вовсе не оттого, что ты прикасаешься к мёртвому, а оттого, что ты грешен, а Иов свят.
На иконах он держит свиток, на котором написан стих из 15 го псалма: Ты не оставишь души моей во аде и не дашь святому Твоему увидеть тления (Пс. 15, 10).
Он очень силён, Иов Зализо. Это хорошо знают демоны. Когда игумен несколько раз в году покидает место своего покоя, когда он на плечах священнослужителей в праздники обносится на крестном ходе вокруг своего монастыря, демонское полчище рыдает на многие километры вокруг. Но не только поэтому силён Иов. Он силён потому, что способен пробить брешь в самой неприступной крепости — в привычном бездуховном человеческом мировоззрении. На обычную жизнь с её горестями и удовольствиями, на смысл жизни, на царствующую ныне смерть и на будущее всеобщее воскресение человек после знакомства с Иовом начинает смотреть иначе.
Холод умирающей жизни и её греховный смрад хоть ненадолго, но отступят. Захочется тоже ожить, потеплеть от молитвы и запахнуть святостью.
468 Кто твой Бог?
Человек поклоняется дереву. Живому, цветущему, широко раскинувшему ветви. Для такого человека у нас есть в запасе пара имен. Дикарь — скажут одни. Язычник — скажут другие. Первые снисходительно улыбнутся, вторые гневно нахмурят брови.
Дерево — это вам не шутка. Оно живое, это так же несомненно, как то, что жив я. Оно шелестит листвой, и почём мне знать — не язык ли это деревьев, столь же непонятный для меня, как язык китайцев или арабов.
Кажется, я понимаю язычников, кланявшихся деревьям. А ещё беременному животу и восходящему солнцу. Они делали это из чувства благоговения перед жизнью, которая насквозь чудесна. Если я сегодня не поклоняюсь солнцу или пшеничному колосу, то это не моя заслуга. Стоит довериться в поиске истины мерцанию собственного ума, уверяю вас, забредёшь в такие дебри, что поклонение кедру ливанскому или сосне корабельной покажется детским баловством.
Бога без Бога познать невозможно. Всё, что мы знаем о Нём, — Он Сам нам открыл. А когда ещё не открыл, то естественное желание прославить Кого то, от Кого ты зависишь, Кто лучше и сильней тебя, приводило людей к тому, что мы сегодня называем дикостью или язычеством.
Конечно, язычник дик и далёк от истины, но не всякий может его в этом упрекнуть. Критиковать язычество можно лишь с высоты чистого богопознания. Для безверного человека язычество — не предмет насмешек, а планка, которую ещё нужно преодолеть.
Пятница считает богом крокодила, а Робинзон объясняет, что тот ошибся. Робинзон, просвещённый Писанием, объясняет доброму дикарю основы библейской веры. Это правильная схема, пусть и взятая для наглядности из детской книжки.
— Кто твой бог? — спрашивает один человек другого.
— Мой бог — небо (корова, кофейное дерево.), — отвечает тот.
— Нет, друг. Небо — не Бог. Настоящий Бог сотворил небо. И звёзды, и птиц, и людей. Он дал нам заповеди и законы. Он хочет, чтобы мы любили друг друга и молились Ему.
Таков первый вариант диалога. А вот второй, по нынешним временам гораздо более возможный.
— Мой бог — старинный дуб, — говорит один.
— Оставьте, милейший. Бога нет вообще, — говорит в ответ другой.
Тот первый, у которого бог — дерево, скорее всего, убежит в ужасе от человека, у которого бога нет вообще. Но от сегодняшнего безбожника трудно убежать. На его стороне законы, бизнес, транспорт, оружие. Он цивилизован в худшем понимании этого слова, и сегодняшний Пятница абсолютно беззащитен перед изменившимся Робинзоном. Робинзону сегодня нужны полезные ископаемые той земли, на которой живёт Пятница. Нужны бивни слонов, плоды деревьев, жемчуг морей. Нужно всё, кроме разговоров о вере и мыслей о вечности.
В XIX веке такой Робинзон был с револьвером в руке и пятидолларовой сигарой в уголке рта. Сегодня он в очках с золотой оправой и в накрахмаленной белой рубашке. Но суть его не изменилась, и он нравится мне меньше, чем наивный дикарь, поклоняющийся тотему.
Один епископ, рукополагая священника, шепнул ему на ухо: «Не привыкайте к благодати». В одной фразе архипастырь дал профилактический рецепт от всех болезней будущего.
Христианская цивилизация забыла о том, что подарок, хоть он и дарится ежечасно, остаётся милостью, а не превращается в норму. Забвение рождает хамство, а хамство вызывает отвращение. Кое-кто из поклоняющихся деревьям может быть добрее и лучше того, кто держит на столе всегда раскрытую Библию.
Мы можем быть избавлены от соблазнов многобожия, но никто не избавлял нас от сочувствия к тем, кто эти соблазны ещё не преодолел. И никто не позволял нам целебный пластырь Евангелия превращать в суковатую дубину для тех, кто ещё не уверовал.
Когда мне случается сидеть в гостеприимной тени ветвистого дерева, когда я любуюсь баловством и игрой между ветром и листьями, мне становится ясно: живших за пределами Откровения упрекать не в чем. Они обожествляли то, что, без сомнения, заключает в себе тайну и шепчет о Боге непрестанно.
471 Лоскутное одеяло № 6 (36)
«Я не нашёл себя в списке». Есть ситуации, когда ничего страшнее этих нескольких слов не придумаешь. Это знают провалившиеся абитуриенты. Они мучились с репетиторами, не спали по ночам, заходили в аудитории с потными от страха руками. Теперь экзамены позади, и уже вывесили списки тех, кто зачислен. Родители и дети, вытягивая шеи и приподнимаясь на цыпочках, пробегают глазами по столбцам с фамилиями. «Нет! Нет меня! Не поступил!» Слёзы сами брызжут из глаз. Обида сжимает горло. Огорчённые родители обнимают плачущих детей и плачут с ними вместе. Деньги потрачены даром, и год потерян. Но сильнее всего обида за то, что не признали, не поняли, не заметили.
Есть ситуации несравнимо болезненней. Они тоже связаны с именами и фамилиями в списке. Это, к примеру, списки выживших в авиакатастрофе. Лучше упасть замертво от удара молнии, направленной именно в тебя, тебя одного, чем не найти в таком списке родное имя и фамилию.
«Вас нет здесь. Вы не прописаны», — это значит, что вы — бомж. Ваше имя расплылось от воды, или стёрлось на сгибе, или было неправильно записано в документе — всё это означает, что у вас начались большие и непредвиденные неприятности, а может, даже жизненная катастрофа.
Не надо пренебрегать «бумажкой». Она мистична, и не зря от неё так часто зависит жизнь. Наступит день, когда всё тайное станет явным. Об этом Дне сказано: Судьи сели, и раскрылись книги (Дан. 7,
10). Речь пойдёт о месте вечного жительства человека. Всякому захочется войти в ворота Небесного Иерусалима. Но, хотя Ворота его не будут запираться днём, а ночи там не будет (Откр. 21, 25), войти в них сможет не каждый. Писание говорит, что не смогут войти те, кто предан мерзости и лжи (Откр. 21, 27).
И здесь, на земле, открытие книг и поиск имён — это постоянное напоминание о будущем, которое заранее увидел Иоанн.
И увидел я мёртвых, малых и великих, стоящих перед Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мёртвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими (Откр. 20, 12).