Страница 56 из 64
Иначе - можно вновь ослепнуть. Здесь же - подлинное чудо, поскольку никогда не видевший солнца человек, смотрит на огромный мир и не ослепляется его сиянием. Это - чудо в чуде.
И третье. Христа долго и напряженно ожидали. Его хотели увидеть все, кто веровал. Но не видели и умирали в вере, передавая эстафету ожидания новым поколениям. Чтобы верить, нужно слышать. Чтобы знать, нужно видеть, созерцать. Блаженными называл Христос очи учеников, поскольку очи эти видели то, что так сильно хотели видеть древние праведники. А вот слепому оказана нечаянная милость. Он, ничего не видавший никогда, прозрев, сподобился видеть вскоре не что-то рядовое, а глаза Воплотившегося Господа, глаза долгожданного Мессии. Сам Христос спросил его, верует ли он в Сына Божия? А тот в радостной простоте отвечал вопросом: а кто Он, чтобы мне веровать в Него? И тогда услышал от Иисуса: «и видел ты Его, и Он говорит с тобою». После этих слов бывший слепой сказал, что верует, и поклонился Истине.
Поклон Христу завершает дело. Горестно то чудо, которое не ведет к благодарности. Если же исцеленный или помилованный человек говорит «верую» и совершает поклон, то перед нами подлинное спасение.
В духовном отношении мы все слепы, и «верою ходим, а не видением». Вера, если видит, то уже не есть вера, но знание. Это знание нас ожидает в будущем. Когда и увидим мы Господа, и поклонимся Ему. А до этого времени подобает потерпеть свою слепоту и ходить в вере, доверяя зрячему сердцу более, нежели обманчивому глазу. Будущая жизнь не зря называется Царством Света. Там все озарится, что было некогда окутано мраком. Дух наш от Духа Божия уже знает, что мы усыновлены Богу, только «еще не открылось, что будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть» (1 Ин. 3:2)
«Увидим» здесь - ключевое слово. Вся радость вечной жизни, вся надежда на нее есть надежда увидеть Его, как он есть. «И всякий имеющий сию надежду на Него очищает себя так, как Он чист» (1 Ин. 3:3).
1320 Пути парижского богословия
Осенью 1922 года от пристани Васильевского острова в Петербурге отошли два немецких лайнера. Они везли бесценный «груз», — пассажиров, чьи имена составляли гордость и славу русской культуры и науки. Их изгнала страна, которую они любили и которой преданно служили. Конечным пунктом этого морского путешествия был порт города Штеттин — в дальнейшем же большинство из них ожидала полная неизвестность.
Архимандрит Киприан (Керн)
Приютом для многих изгнанников стала Франция. На французской земле их трудами было сохранено и приумножено всё самое ценное, увезённое с родины.
То издание, по которому я читал «Войну и мир», на изрядную долю состояло из французского текста. Все разговоры в салоне мадам Шерер, переписка главных героев, реплики в диалогах в том памятном мне издании были даны так, как они произносились — на языке энциклопедистов и тогдашних салонных остряков. Что поделаешь, французская культура в описываемые Толстым времена реально владела умами представителей русского дворянства. Потом будет подобное увлечение немецким идеализмом и английской политэкономией. А пока даже о таких исконно русских душах, как пушкинская Татьяна, можно было сказать лишь так:
Она по-русски плохо знала,
Журналов наших не читала И изъяснялася с трудом На языке своём родном.
Итак, писала по-французски...
Протопресвитер Александр Шмеман
Причём не только любовная лирика пользовалась языком уже пропетой «Марсельезы». Император Александр, переживший мистическое озарение в дни наполеоновского нашествия и ощутивший на себе руку Провидения, читал Евангелие тоже на этом языке. Стоит ли удивляться, что после окончательного прихода к власти большевиков именно в Париже, а не в Мадриде и не в Стокгольме, оказалась самая значительная община русской эмиграции. Подобное тянется к подобному, и в силу тех же законов поздние волны эмигрантов оказывались в США именно потому, что слушали рок-н-ролл и читали Хемингуэя, то есть находились под обаянием англоязычной культуры.
Русских эмигрантов было много не только во Франции. Они были во многих странах Латинской Америки, в Германии, Англии, странах Северной Европы. Но любопытная деталь — нигде, кроме Парижа, не возникла серьёзная русская богословская школа. И это притом, что за французской культурой утвердилось прочное реноме культуры лёгкой, поверхностной, ни к чему в духовном отношении не обязывающей. Это мысленное клише до крайности несправедливо. Французская культура в лучших своих плодах питается христианскими корнями, и корни эти временами очень глубоки. Но целые поколения хлестаковых учили французский для писания любовных записок, а не для чтения, скажем, Расина, а высшим проявлением французской культуры считали явления, подобные кабаре «Мулен Руж». Эти люди мечтали о Париже в своих поместьях, а оказавшись в Париже, позорили имя русского человека, как современные мажоры в Куршевеле. Но в XX веке, оказавшись в Париже не на отдыхе, а в изгнании, русские люди сумели самоорганизоваться и создали богословскую школу, чьё влияние выходит далеко за пределы означенного места и времени.
Вообще эмигрантам куда более свойственно пить, «воздыхать» и «воспоминать», нежели активно влиять на жизнь. Те люди, чьи имена мы вспомним, менее всего были похожи на разбросанные бурей обломки старого мира. Эти люди думали, боролись, зажигали своим примером других, творили будущее.
Протоиерей Георгий Флоровский
Имена...
По отдельности они вырезаны на надгробьях и оттиснуты на обложках книг. Собранные же вместе, они представляют из себя солидный синодик. Эти люди думали и писали, страдали и молились. Написанное ими требует внимательного прочтения. Общий для всех вопрос — что же произошло с нами и всей страной? — мучил их всех. Следующий вопрос рождался первым: зачем всё это произошло? Чего от нас хочет Бог, раз Он управляет историей? Подобно израильтянам, уведённым в плен, им предстояло не отчаяться в отеческой религии, а ещё более укрепиться в ней и проповедовать в новых условиях и неожиданным слушателям именно её.
Такие люди, как Георгий Федотов, Константин Мочульский, Иван Концевич, всматривались в отечественную историю и культуру, ища в ней ответы на вопросы современности, складывая мозаичный лик русской православной религиозности.
Другие продолжали оригинальное бытие религиозно-философской русской мысли, ярко зажёгшееся в России незадолго до катастрофы. Это, например, Семён Франк и Лев Шестов. С ними можно не соглашаться, но их стоит прочесть.
Антон Карташев
Серьёзнейшее изучение отцов Церкви начал протоиерей Георгий Флоровский. Его «Пути русского богословия» — это интегральный учебник русской духовной истории, обязательный к прочтению для любого священника, любого образованного человека. Флоровский особенно важен для тех, кто любит хвалиться отцами и ссылаться на отцов, самих отцов толком не читая, да и не желая читать. Подобно великому Хомякову, Флоровский один из немногих людей, всегда живших Церковью и никогда не порывавших с ней. Большинству же образованных людей более соответствовал путь отхода от Церкви — и затем мучительного возвращения к ней. Протопресвитер Николай Афанасьев начинает то, что потом продолжит отец Александр Шмеман и что лучше всего передаётся выражением «литургическое возрождение». Это, по сути, не что иное, как обращение всего внимания, всей любви и всего ума к Святому Святых Церкви, к её сердцу — Евхаристии. Это выяснение связи Церкви как Тела Христова — с Телом Христовым как главным церковным Таинством. Выяснение связи, являющейся тождеством.
Ещё был отец Сергий Булгаков со своим сомнительным софианством, Антон Карташёв с лекциями о древней Церкви, читаемыми, как детектив, эрудит Василий Зеньковский и многие другие. Был ни к кому не примыкающий, особняком стоящий, на весь мир заметный Бердяев. Был архимандрит Киприан (Керн), чьи лекции по литургическому богословию знают многие семинаристы. Вообще было так много всего и всех, что подробное знакомство с этими лицами и их трудами обещает быть сколь увлекательным, столь и непростым.
Протоиерей Сергий Булгаков