Статьи и речи

Мы готовы узнать Бога в церковных песнопениях, в сиянии свечи перед иконой, но, увы, нам не удаётся узнать Бога в капризах больной матери или в той боли, которую переживает в переходе метро грязный нищий. Не удаётся узнать — не оттого, что эти образы далеки от великолепия Бога, но потому, что сердца наши загрязнены.

Чистые сердцем — они есть. И к ним почаще надо обращаться. Популярный телеведущий Владимир Познер допытывался у меня, что сделать, чтобы как‑то расшевелить человека, — я ему сказал: «Поезжайте в Лондон и сделайте интервью с митрополитом Антонием, старейшим и самым уважаемым архиереем нашей Русской Православной Церкви. Или возьмите киноматериалы — их очень много — и покажите людям в России хотя бы фрагменты того, что говорит владыка Антоний своим лондонским прихожанам». Познер говорит: «Значит, вы предлагаете проповедь?» — «Нет! Я предлагаю не проповедь, я предлагаю Антония Блума — это разные вещи. Проповедь может сказать любой выпускник семинарии, не говоря уж о любом митрополите. А Антоний Блум — один такой, и все, кто его слышал и читал, ничуть не сомневаются: он постоянно видит Бога, свет этого общения озаряет его лицо». Есть в нашей жизни опасная подмена человека жанром, должностью или общественным положением. Нам нужен не просто митрополит — нам нужен митрополит Антоний. Если нам предложат какого‑то другого — из этого ничего не выйдет.

Мы все знаем о матери Терезе из Калькутты, а я хочу вспомнить о другой старой монахине, пусть и не такой знаменитой, — о матери Эмманюэль из Каира. Сейчас, правда, она уже уехала из Каира — ей почти 90 лет — но треть жизни она провела в самом нищем районе египетской столицы, где обитают отверженные — фактически на помойке. Французская монахиня, которая могла спокойно коротать век в тихой обители или преподавать в хорошей школе, она выбрала такой странный и страшный путь. И на этом пути — памятуя, что всё‑таки ходит по земле, а не по облакам, — она постоянно смягчает драматизм ситуации юмором, шуткой. Скажем, она признается, что очень любит мороженое, и говорит, что попросит дать ей мороженого, когда ей придется умирать. Чистота ее сердца, видите, проявилась и в этом её лукавом признании…

Значит, есть они, люди, которым дано. Они — наше общее сокровище. Мы должны лететь на этот свет. Увы, нас тянет куда‑то совсем в другую сторону.

Почему? Здесь работает закон всемирного тяготения: камень падает вниз, даже брошенный в небо. Чтобы он взлетел к звездам, нужна огромная сила. Другой вопрос — как быть подхваченным этой силой и стать несомым ею. Этого мы не знаем. Наша вера, наша религиозность, наше уважение к истории и традициям Церкви все время выливается в ритуал, направляется по каким‑то простым путям. Ну конечно же, проще написать записку о здравии и дать её прочитать священнику, чем простоять ночь на коленях у постели больного. Мы — люди, предпочитающие писать записки. А святые предпочитали стоять на коленях возле страждущего. Можно вспомнить преподобного Иоанна Дамаскина — то, что написано о нем взамечательной поэме А. К. Толстого. Иоанн, когда умер его друг, преступил обет молчания, то есть совершил грубейшее монастырское «правонарушение», ослушался своего начальства, — не потому, что он считал себя в силах петь гимны, не потому, что осознавал свой поэтический дар, а по одной простой причине: его переполняли боль утраты и любовь к этому конкретному человеку. Мы все время пытаемся действовать — и в Церкви, и далеко за её оградой — ради людей, а не ради человека. Мы отстаиваем догматы и принципы, в то время как наша задача — нести в мир любовь.

Чистые сердцем есть, их тысячи — просто они привыкли прятаться. Они не позируют перед камерами, не дают интервью, не занимаются политикой. Увидеть чистого сердцем непросто.

Он едет вместе с нами в метро, стоит в одной очереди, сидит за соседним столом на работе — и это лишь наша вина, что мы не обращаем на него внимания, видим — и не узнаем, смотрим — и не понимаем, кто это.

И кем он может стать для нас.

http://www. ogoniok. com/archive/1999/4602/15–12–13/

Уважать личность ребенка

Человек со стороны, узнав онашем больничном Покровском храме, возможно, будет задаваться сразу множеством вопросов.

Прежде всего, зачем вообще здесь храм? И почему, если это храм, то его жизнь связана с поисками денег на лекарства, с самой разнообразной работой среди детей, с помощью, которую им оказывают наши прихожане в решении самых разных проблем? Почему, если это храм, здесь есть компьютерный класс? Почему, если это храм, здесь есть изостудия, где дети пишут картины и делают мультфильмы? И почему, если это храм, здесь есть молодые люди, которые поют с детьми песни под гитару?.. И вообще, что это такое: это храм или это благотворительное общество? это храм или это комплекс детских кружков? И так далее.

Ответ на эти вопросы до предела прост. Все становится осмысленным в нашей жизни, когда в нее входит Бог. Вернее — когда мы начинаем понимать, что Бог вошёл в нашу жизнь. В больнице, где мы имеем дело с очень тяжело больными маленькими людьми, забывать о том, что в нашей жизни, такой тяжелой и трудной, присутствует Бог, — это по–настоящему страшно.

Потому что тогда все начинает рушиться! Тогда обнаруживается, что больны не только дети, но и их родители, тогда обнаруживается, что, в сущности, доктора — они тоже больны: все мы живем каждый со своим диагнозом, или диагнозами! И прочее, и прочее, и прочее. Тогда обнаруживается дикая усталость. Тогда обнаруживается наше полное бессилие…

Я думаю, что больница — это своего рода модель общества. Как Вселенная отражается в капле воды, так и в том, что происходит в детской больнице всего лишь на тысячу коек (да, с одной стороны, тысяча — это очень много, а с другой — ну что такое тысяча по сравнению с теми миллиардами людей, которые живут на Земле!) - в том, что здесь происходит, мы видим весь мир в миниатюре. И как в мире очень много боли и поэтому, как только мы начинаем забывать о Божьем присутствии во Вселенной, то все рушится, так и здесь: в этой больнице так много боли, что забывать о Боге здесь — значит, обрекать людей вокруг тебя на заведомую катастрофу.

Зачем здесь храм? Конечно, этот вопрос можно задавать, и можно пытаться отвечать на него на богословском уровне, можно пытаться на этот вопрос отвечать, подводя какую‑то теоретическую базу…

На самом деле, мне все становится ясно, когда я причащаю детей. Когда мать подносит к Святой Чаше маленького ребенка, которому едва исполнился, а может быть, еще не исполнился год, и он, улыбаясь, открывает уста навстречу лжице со Святыми тайнами, — это уже всё для меня объясняет. Других ответов на этот вопрос мне не нужно. Бывает так, что первый раз ребенка принесут в храм — он пугается, не хочет причащаться. Я всегда говорю: ничего, подождем. И если мать насильно не заставляет ребенка причащаться (мне кажется, это вообще что‑то очень странное, когда причащают насильно), то через неделю, две или три он здесь появляется радостный и сияющий.

Сияние детской улыбки перед Чашей — это полный ответ на тот вопрос, с которого мы начали этот разговор.

Еще мне кажется очень важным, что в больнице, куда мы приходим, живут люди — не только дети, но люди. Когда мы говорим"дети", это подразумевает какое‑то нежное к ним отношение, заботу о них и так далее, но я стараюсь напоминать и их родителям, и докторам, что мы имеем дело с маленькими людьми, к которым надо не только проявлять нежность, но которых надо уважать — уважать их личность, их внутреннюю независимость, — с которыми надо считаться, с которыми надо вести диалог, к которым надо приспосабливаться. Ведь на самом деле ребенок — это не какая‑нибудь драгоценная японская или китайская чашка, которую можно поставить в буфет и любоваться на нее, помня, что ее место только в буфете, что она была сделана когда‑то только для того, чтобы ты на нее смотрел и любовался. Ребенок это человек, которому надо предоставлять свободу насколько это возможно — и внутреннюю свободу, свободу психологическую. Ребенок это человек, к которому надо относиться на равных.

Очень трудно перестроиться — и из человека, который учит, который наставляет, превратиться в человека, который дружит, который прислушивается, который принимает мнение другого. У нас это со взрослыми не всегда получается, а с детьми — тем более. И, тем не менее, я абсолютно убежден, что это необходимо. Я думаю, в нашем храме что‑то удается сделать именно потому, что мы всеми силами стараемся относиться к детям именно так.

Православие:

День сегодняшний и духовная традиция

Православие – это не просто система приходов, монастырей, не просто епископы, священники и миряне, не просто церковная организация в России, Греции и некоторых других странах, не просто Константинопольская и Московская патриархии или какая‑либо другая юрисдикция, но, прежде всего, духовная традиция, совершенно особая и, если так можно выразиться, раскрывающая для нас особую грань христианства, не замеченную, иногда утраченную католиками и протестантами.