Статьи и речи

Когда мы становимся христианами, Господь дает нам силы идти по этому пути и видеть свою задачу в том, чтобы не вредить друг другу. Врачи давно избрали своим принципом именно этот: не навреди. Мы, христиане, тоже должны избрать этот принцип своим. Когда читаешь святоотеческую литературу, когда изучаешь Предание Церкви, то видишь, что все‑таки в основе любого церковного установления лежит именно этот принцип. Но мы очень часто воспринимаем церковные установления по форме, а не по сути и поэтому становимся иногда жестокими, становимся иногда жесткими, становимся иногда даже свирепыми. Но важна‑то для нас с вами не форма предания, а его суть, его сердцевина. А сердцевина заключается именно в том, что ни в коем случае мы не должны друг другу делать больно.

«В яслях Вифлеемских, — говорит митрополит Антоний Сурожский, — видим мы воочию в образе Новорожденного Христа как бы икону Божественной любви, отдающей себя в руки человеческие, беззащитной, смиренной, до предела уязвимой». Давайте вглядимся в этот образ, вслушаемся в эти слова и задумаемся над тем, как каждый из нас может защитить эту до предела уязвимую Божественную любовь! Вот какой вопрос я ставлю перед всеми вами: как ее защитить? Что я могу для этого сделать? А каждый из нас может для этого сделать немало.<…>

Мы все обогащаем друг друга, потому что через каждого из нас и, порой, через самого маленького и беззащитного действует и говорит Христос. Мы все друг друга опекаем, и задача заключается не в том, чтобы одни опекали других, а именно в том, чтобы мы опекали друг друга, задача заключается не в том, чтобы одни берегли других, а в том, чтобы мы берегли друг друга, задача заключается, в конце концов, не в том, чтобы одни уважали других, а в том, чтобы мы все уважали друг друга. Вот где начинается наше реальное, наше жизненное христианство, вот где начинается та церковность, к которой мы все стремимся, и до которой, порой, нам бывает так бесконечно далеко.

Мы все с вами должны чувствовать себя рабочими людьми. Подобно тому, как каменщики или плотники работают до седьмого пота, так и мы все должны работать до седьмого пота, трудиться, как трудится работяга на заводе. Если каждый и каждая из нас будет предъявлять к себе именно такие требования, тогда начнет у нас и жизнь получаться, и вера начнет у нас получаться, и будем мы такими, какими хотим быть: уважающими друг друга, берегущими друг друга, помогающими друг другу.

Давайте будем стараться беречь, уважать, любить и опекать друг друга, потому что мы не можем существовать друг без друга: когда мы друг от друга отрываемся, на этом кончается наша церковность, на этом уходит из нашей жизни Христос.

1996 г.

Христианство и современное гуманитарное сознание: сущность предмета религиоведения

Лекция в Тбилиси 20.10.2004

Главное отличие религиоведения от богословия и научного атеизма в сфере проблематики состоит в том, что если в богословии и научном атеизме проблема выяснения истинной картины мира является главной, то в религиоведении такой проблемы нет вообще. Если, например, богословие и научный атеизм обязательно отвечают на вопрос, как устроен мир, то религиоведение ограничивается ответом на другой вопрос: что говорят об устройстве мира разные религии.

При этом религиоведение, во многом опираясь на философию религии и будучи близким к ней предметом, изучается в странах бывшего Советского Союза на кафедрах, многие из которых еще совсем недавно были кафедрами философии и атеизма. Посему зачастую в религиоведении наблюдается подход, ему не свойственный, а, скорее, просто трансформированный “в духе времени”. Вот почему Патриарх Алексий II заявил однажды: “Мы категорически против предмета “религиоведение”, потому что этот предмет чаще всего преподают бывшие преподаватели научного атеизма и происходит размывание основы Православия”.

Принимая тезис Патриарха, согласно которому религиоведение не должно быть “новым изданием” научного атеизма, надо однако отметить, что как богословие, так и научный атеизм дают слушателям информацию о религии, но сообщение такой информации является для них не целью преподавания, а только средством. Целью же является формирование определенного отношения к религии. И только в религиоведении сообщение слушателям информации о религии является не средством преподавания, а его целью. Богословие — это предмет, учебно–познавательной целью которого является сформировать убеждение, что только одна религия содержит истину. Религиоведение же вообще не затрагивает вопрос о религиозной истине и только изучает религии. Как писал Юнг, “психолог, пока он остается ученым, не должен принимать во внимание притязания того или иного вероучения на уникальность и владение вечной истиной. Он должен исследовать, прежде всего, человеческую сторону религиозной проблемы, обратившись к первоначальному религиозному опыту, независимо от того, как этот опыт использован в разных вероучениях” (Архетип и символ, с.134 — 135). О том, что имеет в виду Юнг, когда говорит о первоначальном духовном опыте, будет сказано ниже.

Для того, чтобы “не должен принимать во внимание притязания того или иного вероучения на уникальность и владение вечной истиной” религиовед должен дистанцироваться от своей личной религиозности, но при этом, чтобы осознать, что такое религиозный опыт, как того требует Юнг, нужно этот опыт пережить, потому что, не пережив его, его практически невозможно отрефлексировать. Главная задача религиоведения состоит в том, чтобы объяснить учащимся, в чем заключается “феномен приобщенности к Богу” в различных религиях, но при этом религиоведение — прежде всего наука, стоящая в стороне от межрелигиозной вражды и служащая не возвышению той или иной религии, но исследованию и той и другой.

Не случайно богословы, а иногда и психологи зачастую указывают на то, что религию нельзя изучать при помощи рациональных методов, так как она содержит в себе иррациональные или, говоря теологическим языком, “сверхразумные” элементы. Так, например, К. Г. Юнг писал: “Ученый слишком легко забывает о том, что объективный анализ материала, пожалуй, в непростительно больших масштабах наносит ущерб его эмоциональной стороне. Научный интеллект бесчеловечен и не может себе позволить быть другим; он не в состоянии избежать такой бесцеремонности, хотя намерения у него самые хорошие. Психолог, анализирующий священный текст, должен, по крайней мере, отдавать себе отчет в том, что такой текст выражает бесценное религиозное и философское сокровище, которое не должно быть осквернено руками профанов” (Юнг К. — Г. О психологии восточных религий. М., 1994. С.123–124.). К этому можно прибавить и то, что сам феномен религиозности таков, что зачастую сторонний наблюдатель не в состоянии понять его суть в том случае, если он не знает, что такое вера на своем собственном опыте. По этой причине личная религиозность религиоведа служит на пользу его исследовательской деятельности, если только он не вносит в свою работу привкус апологетики.

Все мы знаем, что представляет собой та или иная конкретная религия, но не всегда способны сформулировать, что такое религия вообще. При этом нужно иметь в виду, что в большинстве европейских языков само слово “религия” появилось только в позднем средневековье, когда религиозность и религия вступили в полосу длительного кризиса. И это не случайно. Для того, чтобы отрефлексировать, что такое религия, от нее необходимо хотя бы несколько дистанцироваться. Первый русский марксист Г. В. Плеханов считал наиболее важной, если угодно, сущностной чертой наличие веры в сверхъестественное. И для обыденного сознания это утверждение представляется вполне весомым и основательным. Действительно, какая же религия может не включать в себя веру в сверхъестественное? Однако, увы, как только мы приступаем к теоретическому анализу этого утверждения, то сразу же сталкиваемся с рядом проблем. Во–первых, слово"сверхъестественное"употреблено здесь вполне внерефлективно и само нуждается в разъяснениях и определении.

Впрочем, дать приемлемое определение сверхъестественного не удастся, поскольку такое определение"сверxъестественного"будет обусловлено системой культурныx координат. Для дикаря, например, сверхъестественен микроскоп, а для современного городского жителя сверхъестественны НЛО или полтергейст. И лесные дуxи, которые вполне естественны для туземца. А для верующего человека Бог и некоторые прочие явления “тонкого мира” вполне “естественны”. Вообще термины “естественно–неестественно” сами по себе продукт весьма специфической культурной среды, порожденной даже не Ренессансом, а Европейским Просвещением в XVIII веке.