Стихи

Юрали с улыбкой внимал радости её, а в сердце его была пустота, потому что впервые узнал он жалость. И новым неведомым чувством казалось ему нежность к горбунье: иначе любил он других детей своей Матери Земли.

VII

Другая девочка рассказывала ему о городе, о матери своей, и тогда казалось Юрали, что о страшном сне слышит он.

«Я могла бы быть такой же ясной, как ты, — говорила она. — Но люди сделали меня старой и мёртвой. Когда я была совсем ещё маленькой, приходили они к моей матери, и говорили ей ласковые слова, и нежно обнимали её, и давали ей денег. Я думала долго, что они любят нас, и знала, что после нескольких дней голода придёт кто‑нибудь и будет у нас хлеб. Часто смеялись они и гладили меня по голове. Мать к приходу их одевала лучшие одежды и становилась красивой и молодой. И долго, засыпая, слышала я рядом смех и веселье.

Иногда к матери приходили подруги, и тогда эти ласковые люди и им давали денег, угощали сладкими винами. Ко всем всегда одинаково нежные, они любили всех. Как солнце, Юрали, светили они и добрым и злым, прекрасным и калекам».

И при этих словах девочка хохотала и злилась.

«Потом я узнала, что мать и её подруги продают себя им; что они никого не любят, потому что любят всех! Что ласковые люди не пустили бы мать на пороги домов своих. Что твердя слова любви, они презирают. Что за стенами нашего дома они забывают нас.

О, Юрали, Юрали, ты улыбающийся всем! Ты воистину подобен солнцу, греющему и добрых и злых. И ты подобен тем, кто приходил к моей матери и говорил слова любви, никого не любя. Разве ты не видишь, неразумный и не ведающий Юрали, что нам всем ты нужен безраздельно? Если ты хочешь улыбаться мне, то не смей улыбаться другим. Если же другие увидят твою улыбку, то бей, мучь, не замечай меня, — только смотри ласково, потому что не верю я, что в твоём сердце есть любовь.

Я не хочу быть равной птицам и цветам для тебя!

Я хочу быть солнцем твоим,

Дыханием твоим — всем, что ты видишь и слышишь.

Ты слеп и глух, ты не мудр, Юрали!»

И казалось тогда Юрали, что он не видит и не слышит. Что он как маленький зверь.

Тогда он обнимал нежно подругу свою, и сердце его наполнялось мучительной любовью. Немудрые, простые слова говорил он ей, и на душе её становилось тихо и радостно.

«Будь моим, только моим, Юрали. Никто в мире не знает таких слов, как ты. Никто не умеет так ласково заглянуть в глаза. Я знаю, Юрали, что не встречу любви большей, чем твоя любовь».

А у Юрали на душе становилось вновь ясно и холодно. Подходили другие дети, и он забывал о той, которая только что переполняла его любовью.

Несколько раз было так. Девочка мучилась, глядя на Юрали, как он улыбался другим. Мучилась, когда он, задумчивый, уходил в скалы, не замечая никого. И любовь сменилась в её сердце ненавистью!

«Никогда не подходи ни к кому слишком близко, Юрали, — говорила она. — Ибо никто не может подойти ближе тебя, и никто не будет потом дальше, чем ты».

Примечания

1

См. об этом стихотворении в предисловии к повести "Юрали" в настоящем сборнике.

2

Трехэтажный особняк на улице Лурмель, взятом в аренду м. Марией (Скобцовой) под пансион для престарелых русских эмигрантов. Этот дом стал символом служения матери Марии.

3

"Православное дело" - название благотворительной организации м. Марии.

4

Бежать ли из дому? Уже в 1937 году она говорила Мочульскому о своем намерении передать дом остальным монахиням и отправиться «скитаться по Франции»: «Теперь мне ясно: или христианство — огонь, или его нет. Мне хочется просто бродить по свету и взывать: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное». И принять всякое поношение и зол глагол». «Пусть мы призваны к духовной нищете, к юродству, к гонениям и поношениям [писала она], — мы знаем, что это единственное призвание, данное самим гонимым, поносимым, нищающим и умаляющимся Христом». К этому времени сама мать Евдокия, вместе с о. Киприаном и второй лурмельской монахиней, Бландиной (Оболенской), начала искать помещение, более соответствующее традиционным монашеским требованиям. В конце концов мать Мария положила конец этому кризису. В мае 1938 года она попросила их покинуть общежитие. К осени Митрополиту Евлогию удалось устроить монахинь в другой — новоучрежденной — обители в Муазенэ–ле–Гран. В следующем году о. Киприан резолюцией Митрополита Евлогия от 14 сентября 1939 года был освобожден от должности настоятеля Покровской церкви на Лурмеле. Он переехал в Богословский институт, где был профессором (впоследствии — и доктором богословских наук). В этой борьбе двух сильных личностей было мало вразумительного и вдохновляющего. Но здесь сталкивались принципы, которые являются темой одной из пьес–мистерий матери Марии — «Анна».

[эту мистерию см. в настоящем сборнике]"

5

Это стихотворение адресовано Блоку (письмо 26.VII.1916). См. об этом предисловие к повести "Юрали" в настоящем сборнике.