Страница 6 из 36
Сам Бог благословил этого замечательного ученого, увенчал его подвижнический труд дивным открытием. Вот этого-то я и пожелаю каждому из наших читателей, которые, безусловно, стремятся в областях им знакомых к тем достижениям, тому синтезу, тому всеединству, которое является целью положительной науки. – Мне кажется, что молодые люди, поскольку у них много сил: и физических, и духовных, должны, воцерковляясь, делать какое-то реальное дело – помогать больным, немощным, обиженным судьбою людям.
Когда же делают акцент на миссионерском служении, то это часто выглядит пустой говорильней... – Вы, наверное, знаете, что в истории нашей духовной культуры – особенно в период расцвета Киевской Руси, когда писались летописи, произносились поучения и проповеди, вошедшие в золотую антологию нашей словесности – никто никогда не начинал свое служение Слову с ораторской, проповеднической деятельности.
Знаменитый проповедник, святой Кирилл Туровский, несколько лет подвизался в затворе и стоянии на столпе, вынашивая слово, очищая сердце, испрашивая Божьего содействия в будущем подвиге. Вспомним просветителя зырян, преподобного Стефана Пермского, сподвижника преподобного Сергия. Это был гений филологии, как отзываются о нем знатоки, сравнивающие его со святыми братьями-просветителями, Кириллом и Мефодием.
Но, опять-таки, его проповедь была выношена, подготовлена, она вызревала в келейной тиши, неустанных трудах: и молитвенных, и филологических. Известно, что успех святителя Николая Японского, равноапостольного святого ХХ века, имел своим основанием десятилетний (если не больший по сроку) период домашних штудий, и, как мне приходилось читать в жизнеописании святителя Николая, не было такой силы, которая могла бы помешать ему вечером, затворившись в своей келье, предаваться этим ученым изысканиям.
Святитель Николай владел японским и китайским языками, национальной литературой этих народов, фольклором, знанием духовных традиций лучше, чем коренные жители острова Хоккайдо или Консю. Так что я с Вами соглашусь: проповедь – дело ответственное, она предполагает и благословение на церковное служение, и духовный опыт. От избытка сердца глаголют уста человеческие – стало быть, я должен прежде в сосуде сердца моего заквасить и выносить то, что войдет в сердца моих ближних в образе семени "разумного, доброго, вечного".
Но с другой стороны, каждый православный делатель должен быть в лучшем смысле профессионалом в своей области. Стыдно, неприлично, нехорошо быть дилетантом от математики, от филологии, от истории, если мы именуем себя православными специалистами. Безусловно, если профессиональные качества, творческое владение предметом ценятся среди всех людей, то тем паче, когда речь идет о христианском просвещении, мы имеем право требовать профессионализма.
Дурно снятый фильм, свидетельствующий о Православии, может явиться некой антипроповедью. Посредственное стихотворение на божественную тематику скорее послужит во вред, а не на пользу взыскательному читателю. Наспех сработанная статья по истории или филологии в защиту Церкви, содержащая в себе элементарные методические или фактические ошибки, может уличить автора в желании разорить, а не созидать.
Поэтому очень хочется пожелать всем нам серьезных, глубоких и смиренных трудов, чувства самокритичности, сознания ограниченности своих сил, умения учиться у наших воистину великих предшественников. И, конечно же, надежды на Божию благодать, которая восполняет недостающее и дарует победу. С протоиереем Артемием Владимировым беседовала Елена Житенева "ТД",№9,1996 Как научный атеист стал дьяконом Дьякон Андрей Кураев: "Мой философский эксперимент увенчался невероятным успехом" Дьякон Андрей Кураев – выпускник кафедры истории и теории религии и атеизма философского факультета МГУ. Закончил Университет в1984году.
Уже несколько лет читает спецкурс на философском факультете МГУ "Философия и богословие Православия". Отец Андрей – кандидат богословия, автор множества апологетических и полемических книг. – Отец Андрей, расскажите, каким образом научный атеист стал дьяконом? – Это произошло не без влияния моей кафедры. Оказавшись на кафедре научного атеизма, я в учебном порядке должен был заниматься религиозными вопросами, читать литературу – прежде всего, конечно, атеистическую, – но попадался и самиздат, доводилось брать книжки у знакомых, да и на кафедре библиотека была достаточно приличная.
Атеистический стиль работы, с которым я встретился, вызывал отталкивание и тоже во многом помог мне определиться. – Чем же он отталкивал? – Во-первых, сравнивая первоисточники, Евангелие, книги по истории Церкви с тем, как это препарировалось в книгах по атеизму, я достаточно быстро заметил, что в последних много неправды, многое притянуто за уши и огромное количество элементарной некомпетентности.
Когда я начал вживаться в кафедральную жизнь, меня поразила одна деталь. Несмотря на то, что МГУ – это ведущее учебное заведение в Советском Союзе и наша кафедра является центром всемирного значения по подготовке специалистов в атеистическом религиоведении, – сама структура обучения на кафедре была очень странной. Там не было ни одного спецкурса по библеистике, по истории Церкви, даже по истории религии; там не было ни одного человека, который мог бы эти спецкурсы вести.
Было много спецкурсов по "модернизму", но никакого знакомства с традицией. Образование получалось странно мозаичным. Это меня сильно разочаровало. – То есть Вы шли "от противного"? – Во многом да. Сама атмосфера общества, которая сложилась в начале 80-х годов, помогала повернуться к Церкви. Стало понятно, что официальные власти врут, врут по мелочам и по крупным вопросам.
И мелькнула мысль о самом главном вопросе, который они сами называют основным вопросом философии. "Что первично: материя или разум?" Я подошел к миру религиозной мысли, попробовал понять русских философов – естественно, сразу не получилось. Это была совершенно другая вселенная, абсолютно чужая для меня, для моего воспитания, моего окружения.
У меня не было верующих знакомых, никого: ни родственников, ни друзей, ни однокурсников – то есть приходилось идти по книжкам. И довольно скоро я понял, что это мир, который можно понять только изнутри. Человеку неверующему рассуждать о религии – это все равно, что глухому писать диссертацию о музыке, слепому рассуждать об особенностях Рембрандта и т.д.
И я понял, что не хочу ставить себя в глупое положение; раз уж профессионально я оказался связан именно с этой специальностью, все-таки должен попробовать войти внутрь... – Когда же Вы крестились? – Это произошло в 1982 году. Сам день моего крещения был довольно необычным. Я не могу сказать, что уверовал и потому пошел креститься. Ровно наоборот: я пошел креститься для того, чтобы уверовать, то есть я ощущал потребность сделать какой-то шаг, который вырвал бы меня из привычной колеи жизни; надо было пойти посмотреть, ворваться туда, в Церковь. Может быть, потом я что-то пойму.
До некоторой степени это был философский эксперимент, поставленный на себе, – но он увенчался совершенно невероятным успехом. У Бога свои планы о нас: в день крещения благодать Христова коснулась сердца – и с этого дня религиозные тексты стали для меня понятными. Потому что я всем существом ощутил, что чудо произошло. Это таинство, а не просто омовение в купели.
– Обычно люди приходят к вере, ко крещению после какого-то жизненного переворота, трагедии, горя или удивительного события? У Вас, насколько я понимаю, было по-другому? – Дело в том, что свой путь в Церковь я могу описать двояко. Я могу несколько часов подробно рассказывать, что происходило – и в итоге получится впечатление, что это был логичный путь, который иначе и не мог завершиться.
Но сердцем я помню и знаю, что это не так. Потому что каждый новый импульс: открытие, какая-то встреча, слово – тут же заглушался. И потом снова были недели и месяцы пустоты, обычные студенческие тусовки, после которых опять происходило что-нибудь. Правдивее будет сказать так: Господь взял и привел. – И как складывалась Ваша дальнейшая жизнь?