Страница 5 из 36
Эта область в нашей журналистике даже не берется во внимание. Смотрят только на внешние проявления, частные вопросы. Да и вообще пишут о Церкви как о некоем общественном институте, совмещающем в себе несколько министерств – культуры, соцобеспечения, образования и просвещения, упуская главное – что это Дом Божий. – Да, наши журналисты очень любят писать о том, чего они не знают. – К сожалению, это так.
В данном случае я мог бы привести интересное письмо, которое прочитал лет 15 тому назад в парижском журнале "Вестник Студенческого христианского движения". Это письмо Николая Бердяева Льву Шестову. Он упрекает своего друга за то, что тот написал работу о христианстве. Сам Лев Шестов принял иудаизм. И вот Бердяев пишет ему в письме (а он очень любил Шестова, своего друга): "Лева, что же ты делаешь?
Ты человек искушенный", – я пересказываю своими словами, передаю только смысл. – "Что же ты делаешь? Как же ты можешь судить о том, чего ты не знаешь? У тебя же вообще не было христианского опыта. Как же ты можешь судить об этом? Никакой ум, никакой талант, никакая душевная изощренность тут не поможет. Многие вещи познаются только через опыт, нельзя о них узнать просто по книгам – это огромная ошибка".
Тот же самый упрек я могу предъявить и многим журналистам… Со священником Владимиром Вигилянским беседовал Владислав Томачинский "ТД", №6, 1998 Из университетской шинели Священник Артемий Владимиров: "Менделеев в своем научном поиске похож на Ноя" – Отец Артемий, какие воспоминания остались у Вас об Университете?
– Осмысляя свое прошлое, студенческие годы, скажу с уверенностью, что Университет, безусловно, послужил моему воцерковлению, тем паче, что заканчивал я "христианнейший" филологический факультет. Называю его так, конечно, не потому, что нам преподавали священники – чего тогда, в конце 70-х – начале 80-х годов, и в помине не было – но потому, что подлинное знание литературы, языка, штудии филологические, как и вся настоящая гуманитарная культура, безусловно, дают книжнику познание истинных, непреходящих духовных ценностей бытия.
Вспоминаю с любовью alma mater, – может быть, еще и потому, что мне дано было встретить преподавателей, профессуру старой русской школы, которая устояла супротив советского образа мышления, и нам, "птенцам" конца XX столетия, даровала свои богатства. Через усвоение сокровищ русской филологической школы мы смогли насытить жаждущее сердце и привиться к древу Русской Православной Церкви.
– Университет, конечно, много дает в плане развития эрудиции, интеллекта. Но, очевидно, что-то и отнимает? – Безусловно, современный университет, этот своеобразный "храм науки" – явление разнородное. Лишь единичные преподаватели, а именно те, которые воцерковлены, сумели воцерковить и свое мировоззрение: неважно, идет ли речь о естественных, точных или гуманитарных науках.
А, стало быть, лишь единицы несут, передают студентам "от уст к устам", от сердца к сердцу то цельное знание, то любомудрие, о котором свидетельствовали так называемые "славянофилы" и которым владели в полноте святые Отцы Церкви. Конечно же, сейчас, в век упадка человеческой культуры, растворения, смешения наследия классической эпохи XIX столетия с псевдокультурой конца ХХ столетия, нелегко университетскому птенцу приобщиться к подлинному знанию, найти из "лабиринта Минотавра" выход к Свету Божьему, к положительным, богооткровенным представлениям о Творце, о мире, о месте человека в этом мире.
Достаточно сказать, что в мои годы в университетской библиотеке Библия могла быть выдана на руки только философу IV курса. Нам, первокурсникам-филологам, в 78-м году Библию не выдавали. Сейчас все доступно, но в этой доступности есть и своя опасность, ибо, не обладая подлинным нравственным чутьем, можно потеряться в изобилии школ и направлений, приглашающих своих адептов постичь их глубины, зачастую совсем не светлые.
– Но ведь умный человек, наверное, сам может разобраться, где истина, где ложь... – К сожалению, в конце ХХ столетия поиск научных знаний часто уже лишен того идеалистического пафоса – я имею в виду стремление к идеалу – который многих ученых XIX столетия делал бескорыстными романтиками, рыцарями науки, часто возводил их к высотам самоотвержения и жертвенности в служении истине.
Сейчас все так приземлено, жизнь столь сурова, что юные, чистые и, конечно же, не лишенные честолюбия сердца молодых теряют цельность, целомудрие. Пребывание в высшей школе людей, не укрепленных нравственно, попросту развращает и отбрасывает назад. Мне как священнику сегодня об этом особенно часто приходится размышлять. В наш храм ходит немало вышедших "из-под университетской шинели" людей, и я вижу, что пресловутый храм науки часто подтверждает слова апостола Павла: "Знание надмевает, а любовь назидает" (1.Кор.8,1).
– Предлагаете сбросить университетскую шинель? – Не сбросить, а починить. Истинный христианин всегда немножко дитя – не по уму, а по сердцу. Он смотрит с полным доверием, простотой, готовностью к послушанию самосущной Истине Христа. Дух высшей школы, к сожалению, часто лишает нас этих добродетелей, прививает человеку некий скепсис, который прекрасен в отношении ученых трудов, но совершенно неуместен там, где речь идет о вере, надежде и любви ко Христу.
В нравственной жизни теория относительности "не работает", а, точнее, действует разрушительно на личность живого человека. В этом смысле многим из нас университетская школа послужила не во благо. "Но вы же понимаете, – часто признаются на исповеди, – я закончила химический факультет! О какой вере Вы сейчас мне говорите?" – "О церковности моей жизни речь не идет, я выпускник биофака..." И прочее, и прочее.
Мне прекрасно известно, что "положительная наука", как свидетельствуют единогласно Учителя Церкви, может быть лишь подспорьем в становлении религиозного мировоззрения. Отсутствие цельного знания, отравление ума отжившей идеологией, пытавшейся на материалистической "подкладке" воспитать новый тип личности, положили свою мрачную печать на чело вчерашнего университетского студента.
Мне как пастырю наиболее опасной кажется именно эта болезнь не просветленного благодатью человеческого духа, всегда учащегося, но не способного войти в полное познание тайны бытия, духа надмевающегося, а не смиряющегося пред непостижимостью Бога Живаго и Его Промысла. – Но ведь должны же студенты, аспиранты, преподаватели заниматься наукой? Как это совместить с церковной жизнью?
– Прежде всего, пожелаю себе самому и всем нашим читателям – особенно тем, кто имеет прямую или косвенную причастность к Университету – евангельского жительства: выправления жизни, modus vivendi, по заповедям Господним. Тогда все станет на свои места. Так Сам Христос говорит: "Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам" (Мф.6,33).
Я не отрицаю важности чистого, бескорыстного научного поиска в творческой жизни личности. Глубоко верю, что никаких непримиримых противоречий между положительным знанием о мире и духовной тайной нашего бытия нет и быть не может; более того, убежден, что ныне, как никогда остро, мы переживаем нужду в православных мыслителях. Сейчас, когда к своим истокам возвращается русская национальная школа, когда пишутся учебники по физике, химии, астрономии, уже лишенные утомительного атеистического субстрата, нам нужны те труженики науки, которые сумеют гимн Творческой Премудрости воплотить в стройной и ясной картине мироздания, в осмыслении исторических судеб народов, в соотношении между собою языков, восходящих к тому праязыку, на котором некогда говорили дети Ноя...
Безусловно, только православное мировоззрение дает возможность приобрести цельное, а не отрывочное знание, восстановить истинные причинно-следственные связи, воссоздать ту картину мира, с которой не может сравниться ни одно художественное полотно. Пожелаю каждому из наших читателей – филологам, историкам, химикам или биологам – того же, что обрел Менделеев под конец своего жизненного пути.
Мне кажется, что он в своем научном поиске весьма походит на Ноя, героя книги Бытия. Вспомним: Ной почти сто лет строил ковчег, но крышку ковчега Сам Бог возложил на этот чудо-корабль, приготовив судно к плаванию! Самостоятельно Ной довершить это дело никак не мог – необходима была высшая, божественная зиждущая Сила. Так и Менделеев: бился, накапливал положительное знание, сличал между собою элементы таблицы, но только свыше к нему пришло то, чего его скудные человеческие силы собрать, соединить не могли.