Страница 17 из 23
Или если проследить географически Его пути по карте: встал и пошел, и пришел, скажем, в Самарию. Это все пешком, в условиях довольно жаркого климата, огромные расстояния. И только в одном месте Евангелия, как вы все помните, сказано, что Он утомился во время жары - жара бывает там до 40-50 градусов, - когда Он сел у колодца в Самарии. Значит, мы не можем Его представить каким-то хрупким, воздушным, как Его изображали на слащавых католических картинках прошлого столетия. "Пошел и удалился туда-то" - это значит десятки километров прошел.
Некоторые авторы подчеркивают: Христос никогда не смеялся. Прямого текста, где было бы сказано, что Он смеялся, нет, но юмора и иронии в Его речах очень много. Кстати сказать, Христос создал жанр притчи, потому что в Ветхом Завете слово "притча" означало афоризм (было такое слово машал, оно означало "краткая мысль"; мы его переводим как "притча"). А маленькая новелла, рассказ почти не встречались; бывали такие случаи, но их буквально считанные единицы во всем толстом Ветхом Завете. И Христос был первым, кто эти маленькие новеллы превратил в изложение каких-то высоких истин. А зачем, почему? Потому что это было слово жизни. А какое же "слово жизни", если сказать, что "все народы равны"? Это общее место. Он рассказывает притчу, скажем, о милосердном самарянине. И заметьте, что в этих рассказах, этих новеллах вывода почти никогда не бывает (как в баснях: "Мораль сей басни такова..." - этого не бывает). Почему? Это не случайно. Потому что в притче Он дает ситуацию, и человек должен внутренне, как говорят, экзи-стенциально, почувствовать эту ситуацию и найти ответ. Свой ответ. Ведь в притче о милосердном самарянине на вопрос "кто ближний?" книжник же нашел ответ! Христос просто рассказал, что была такая ситуация, и спрашивает, кто ближний? Собеседник говорит: тот, кто сотворил ему милость. Тогда Он отвечает: иди и твори то же самое.
Вот сегодня в Евангелии читалось слово Христово, Он объяснял ученикам модель притчи о сеятеле и сказал: вам дано все ясно, а им в притче. Почему? Потому что Он учеников готовил быть проповедниками, и Он им показывал эту схему, каркас, на котором притча держится. А когда Он ее давал людям, она должна была звучать без этого заднего плана, чтоб люди сами нашли ответ. Кстати, и тайну своего служения Он не декларировал, а спросил: за кого принимают Меня люди? За кого вы Меня почитаете? То есть Он всегда ждал активности со стороны людей, чтобы они нашли этот ответ.
Так вот, возвращаясь к иронии, к юмору, я бы сказал, что семьдесят процентов притч должны были быть произнесены и услышаны с улыбкой. Начиная даже с маленького примера, когда Он говорит: "Ну, ничем не угодишь им. Пришел Иоанн Креститель, не ест, не пьет, живет в пустыне - говорят: "в нем бес". Пришел Сын Человеческий, ест и пьет - говорят: "вот, обжора и пьяница"". И дальше Он говорит: "Вы похожи на детей, которые играют в игру", - и спел им детскую песенку из какой-то неизвестной нам игры: "Мы вам пели печальные песни, а вы не плакали, мы вам веселые песни пели, а вы не смеялись"; то есть "до вас никак не доходит".
Теперь дальше. Скажем, когда человек устает, когда он чувствует, что не может до Бога достучаться, Христос приводит ему историю почти чеховскую, о том, как вдова "достала" судью, который Бога не боялся и людей не стыдился, но вот с этой вдовой ему пришлось считаться, так как он понял, что она вообще не даст ему жизни. Это вовсе не значит, что Он предлагал людям, так сказать, заниматься таким сутяжничеством, - Он просто показал, что такое истинная настойчивость.
Или о человеке, который должен был принять гостей, но у него ничего не было и он побежал к другу, к соседу, а тот: я уже сплю, я не могу встать... А этот все равно стучит, и тот подумал: он же мне спать не даст, - пошел и дал. А почему, для чего это нужно было? Потому что люди, воспринимая эту картину, как-то вспыхивали. Они не сидели занудно, слушая какие-то нравоучительные истории. Они, наверняка, улыбались, когда Он это рассказывал. У нас эти тексты сакрализированы. Они и сохраняют свою сакральность, но сакральность раскованную, сакральность, я бы сказал, с улыбкой. И очень многие притчи таковы. И даже та притча, которая кажется нам трогательной, - она, учитывая нравы людей Востока, тоже с улыбкой слушалась. Женщина потеряла деньги. Но когда она подметала пол и нашла их, она не просто сказала: ну, слава Богу, - и положила их; она побежала к соседям: "Слушайте, смотрите, я же нашла деньги, что потеряла", - это живая сценка. (У нас об этом очень хорошо написано в "Богословских трудах", в эссе, которое называется, если я не ошибаюсь, "Евангельские мотивы".) Понимаете, это была и Его жизнь.
Теперь посмотрим притчи, которые дают другие великие учители, те, чьи мысли сегодня живут в религии, в философии нашего столетия. Возьмем притчу Платона о пещере и людях, которые сидят в пещере. Картина романтическая и фантастическая: люди, которые закованы в пещерах, смотрят в стену, а там проходят тени и т. д. Он пытался передать таким образом, что мы видим реальность только отраженно. Или буддийские притчи - они обычно сказочно-фанта-стичны, там действуют разные фантастические животные, возникают какие-то необычайные ситуации, там почти нет ничего обыденного. Между тем притчи евангельские все очень просты по сюжету. Единственная притча, которая как бы выходит из этого жанра, - это притча о богаче и Лазаре. В ней фигурируют уже и тот свет, и этот, и пропасть между ними, но это единственная притча, в которой Господь как бы обыграл уже существовавший, расхожий сюжет; единственная притча, где Он воспользовался как бы готовым материалом. Подобные тексты есть в египетских памятниках, это, конечно, был бродячий сюжет.
Очень хорошо писал Чарлз Додд, один из крупнейших современных толкователей Библии, директор издания "The New English Bible" (было такое большое издание, в котором участвовали десять протестантских церквей): есть известное изречение, что стиль - это человек; и вот когда мы читаем наиболее древние тексты Евангелия, то есть те, которые могут звучать как наиболее аутентичные, мы в них начинаем видеть Того, Кто это говорит. Как многие современные толкователи, Чарлз Додд сделал обратный перевод - перевел греческие тексты Нового Завета на арамейский или древнееврейский языки (на каком языке Христос говорил с народом, вопрос спорный). И выяснилось, что большинство речений Иисуса были ритмичными, они все говорились как стихи, произносимые вслух. Это были почти поэмы. И если вы внимательно почитаете некоторые речения Христовы, вы сразу увидите, что в них присутствует поэзия. Ритмичность заметна даже в русском переводе. То есть произносилось это на арамейском или древнееврей-ском, потом переводилось на греческий и, наконец, на русский - и вы все равно чувствуете: "Блаженны нищие духом, ибо тех есть Царство Небесное; Блаженны плачущие..." - это явная ритмика, которая указывает на поэтический прообраз.
Но нужно заметить, что на Востоке поэтическая структура отличалась от западной. Скажем, у греков был четкий размер, к примеру, гекзаметр; рифмы бывали реже. В европейской поэзии рифмы стали нормой. В поэзии средневекового Востока были очень своеобразные рифмы: рифмованные двустишия, в которых рифмовалось предпоследнее слово, а последнее слово было одно и то же. (Если вы возьмете Алишера Навои или Низами, то увидите там это очень часто. Подобным образом писал и Шота Руставели.)
На древнем Востоке одним из признаков поэтической структуры была игра образами: в двустишии в обеих строчках повторяется одна и та же мысль, но данная по-разному. Или мысль повторяется в антитезисе - противопоставлении, или в нарастании. Я могу открыть любое место в Библии, и вы сразу увидите, как часто это встречается. Когда толкователи выясняют, где в Библии поэтическая часть, где прозаическая, то этот самый параллелизм выявляет поэтическую часть.
Я могу взять любой текст. Вот, открываю псалом 1:
Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых
и не стоит на пути грешных
и не сидит в собрании развратителей...
- это трехстишие, в нем варьируется одна и та же мысль. И далее двустишие:
но в законе Господа воля его,
и о законе Его размышляет он день и ночь!
Так было на всем древнем Востоке.
Так вот, в Новом Завете это очень часто присутствует в речах Христа. Значит, не отвлеченное философское рассуждение, а целостное поэтическое видение присутствует в речах Христовых.
Если мы возьмем начало Евангелия от Иоанна, то увидим, что и сам евангелист начинает свой текст явно поэтически. Поэзия звучит даже в тройном переводе (вероятно, подосновой Евангелия от Иоанна тоже был арамейский или древнееврейский текст):